HARRY POTTER: MARAUDERS
NC-17, смешанный мастеринг
февраль-март 1980 года, Великобритания
06/06 Дорогие игроки и гости проекта! Вас ждет не просто #шестогочислапост, а особый праздничный выпуск новостей. Ведь «Последнее заклятье» уже как год принимает на свою палубу игроков! Обновление дизайна, лучший пост Алисы Лонгботтом, сражение с дементорами и многое другое в блоге АМС
29/05 Путешествуйте с нами! Например, путевку в начало XX века вам обеспечит лучший пост руками Джейкоба Мюррея. Главный герой на борту пяти вечеров — Бартоломью Вуд. Кроме того, не забудьте заглянуть на огонек голосования Лучшие из лучших и в блог АМС, чтобы быть в курсе последних новостей.
22/05 Прошедшая неделя подарила нам целый букет новостей. Первым делом, поздравляем Клементину Бэриш с лучшим постом, а Ровену Рейвенсуорд с небывалым успехом в "Пяти вечерах"! Затем объявляем об открытии голосования за нового участника этой игры и приглашаем всех в блог АМС, где собраны все самые значимые события прошедшей недели!
15/05 Новый выпуск новостей подарил нам любопытное комбо. В то время как награду за лучший пост получил Зеверин Крёкер, его секретарь, Ровена Рейвенсуорд, попала в сети "Пяти вечеров". О других новостях подробнее в блоге АМС.

The last spell

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The last spell » Завершенные эпизоды » [Past] Round and round we go


[Past] Round and round we go

Сообщений 1 страница 14 из 14

1

http://s5.uploads.ru/t/gRXT0.png

Дата: 14 июля 1979 года (флешбэк за май 1979 г.)
Место: Министерство Магии, Атриум; кабинет Амоса Диггори (флешбэк - поместье Диггори)

Участники: Bartemius Crouch Jr и Amos Diggory

Краткое описание:
Что они могли предложить на суд времени кроме самих себя? Наверное, поэтому судьба подталкивает их помогать друг другу, что незаметно за целями людей с четкими задачами на будущее и расплывчатым настоящим.

+2

2

Удивительно или не очень, но Барти никогда раньше не был на похоронах. Дело не в том, что в их семье никто не умирал, нет, бабушки с дедом уже давно не было в живых. Так давно, что юноша не помнил ни когда они умерли, ни от чего, но детям такое еще простительно да и Крауч не уверен, что его годовалого вели на кладбище, а не оставили с Винки. Это было для него в новинку и, если честно, юноша с большим удовольствием бы отказался от такого опыта.
Он не был знаком с Айрин Диггори и даже не слышал о ней, до вчерашнего вечера. Их знакомство началось с её смерти, а вернее с самих похорон, о которых отец сообщил вчера за ужином, юноша и представить себе не мог, что его вызовут из школы из-за этого. Я не считаю уместным своё появление там, - сказал он, заглатывая разочарование вместе с сухой треской. Слова и интонация были наглым образом сворованы у тех, к кому Крауч старший прислушивался, - мы не были знакомы.
Важно то, что Амос Диггори - глава первого департамента отдела международного сотрудничества Министерства. Краучи должны пойти, это называется "уважение", пока ты не понимаешь делай так, как я сказал.
Слизеринец действительно не понимал. Искренне не понимал такого "уважение" которое министерский кабинет стругал на своих костяных лицах. С политической стороны, конечно же, это было очень грамотным решением: поддержи коллегу в трудную минуту, покажи Британии сплоченность, когда по улицам орудуют убийцы Того-Кого-Нельзя-Называть, перешли открытки с соболезнованиями десять раз и будет тебе счастье.
Разве можно строить дипломатию на чужом горе?
Барти осторожно обернулся, благо отец с матерью были впереди и это позволяло такую вольность, оглядывая присутствующих. Сострадание, уважение к чужой боли, общая скорбь? Он не видел этого в окружении и от того ощущал себя еще более неловко и неуместно. Младший Крауч не хотел приходить, потому, что считал кощунством влезать в личные переживания, а эти люди не гнушались истинно важным и он был среди них. Ему стало мерзко и тошно от того, что его могли считать таким же
- Бартемиус, не считай ворон, - шикнул отец и Барти встал прямо, сжав руки в замок перед собой, и чуть приподнялся на мысках, чтобы заглянуть в начало очереди, туда, где находился несчастный сэр Амос. Ему действительно стало жаль этого человека, на горе которого слетелся весь бюрократический свет. Разумеется были, наверное, среди этих "ворон" и родственники и те, кто действительно скорбел по утрате Айрин, но общая масса давила. Юноша отметил вежливый взгляд вдовца, пожимавшего руку очередному коллеге и углядел за сапфировым светом гнетущую, всепоглощающую пустоту. Матушка говорила, что у него слишком богатое воображение, но младший Крауч буквально чувствовал этот холод, уносящий в безрадостные дали одиночества и боли. Он больше не мог думать ни о чем, кроме этого чувства и этого человека.
- Примите мои соболезнования... - когда в твоем взгляде такая дыра никакие соболезнования не помогут. Передавай их хоть пачками, хоть с чеком из Гринготс - они ничего не изменят. Ни сделают теплее, не заставят поверить в то, что "это нужно просто пережить и двигаться дальше". С такой пустотой нет никакого дальше.
- ...такое горе, бедный Сэдрик, - у них еще и был сын. Маленький человечек, которого больше не прижмет к груди мать, на которого отец будет смотреть и думать о ней, каждый раз терзаясь и вспоминая. Очередь плакальщиков продвигалась вперед, но чем ближе они становились к Диггори, тем больший сумбур происходил в голове Барти. Слова сострадания превращались в шум и он уже не помнил, что должен был сказать. Что-то простое, шаблонное, они все это говорили, но.
- Амос, мне искренне жаль... - голос отца похож на ушат холодной воды, опрокинутый на голову. Юноша непонимающе смотрит вокруг. Видит мать, которая улыбается неловко и отходит в сторону, обнимая супруга за локоть, видит отца, уступающего сыну дорогу, а потом видит его.
Это так просто " мои соболезнования, мистер Диггори, мне очень жаль".
Но язык словно присыхает к нёбу.
- Мне о-очень...- медленно говорит слизеринец, сметенный до такой степени, словно перед ним гроб с самой покойницей. Бледное лицо, вырезанное на подушке черных кудрей, холодные синие глаза. Барти чувствует на себе тяжелый взгляд недовольного отца и решается, будто прыжок с вышки делает и речь его уже беглая, проворная, как горная река, - мне вас очень жаль, мистер Амос, вы держитесь, скоро эти люди уйдут, но лучше вряд ли станет, а время... Вы держитесь, мне очень и очень жаль
- Бартемиус, не превращай проводы в балаган! - шипит отец и младший Крауч разрывает излишне энергичное рукопожатие, как ошпаренный. Он опускает взгляд и горбит спину, сутулясь. Ему так неловко, словно он сказал какую-то непристойность или пошлость, а того и плюнул в лицо умершей от того так сильно хочется провалиться сквозь землю. Они уходят прочь, а Бартемиус Старший ворчит, проклиная сыновью бестактность. Матушка пытается вмешаться, но сам Барти чувствует себя виноватым хуже некуда.
Но пустоту в глазах Амоса ему уже никогда не забыть.

+1

3

Все шло в гору для того, чтобы рухнуть в самое пекло одной единственной случайностью, ставшей еще одной громоздкой кипой пергаментов в штаб-квартире хит-визардов, глава которых пару минут назад растворился в вечном шотландском тумане, заверив Амоса, что преступники будут найдены. Мужчина проводил его долгим тяжелым взглядом, чувствуя в каждом слове заготовленные предками порядки общения с родственниками жертв. И это после того, как первым подозреваемым стал вдовец с растерянным взглядом и посеревшими щеками. Но железное алиби от родственников и соседа Уизли сменили тон следователей.
От перспективы посмотреть в лицо тому, из-за кого Седрик не мог в последний раз увидеть красивое лицо матери, изуродованное страшными ранами, легче не стало. Он боялся того, что может счесть убийство достойной местью. Вообще мог посчитать месть – благородным делом.
Маленькие пальцы сжались на отвороте траурно черной мантии, и Амос опустил взгляд на сидящего на руках сына. Его уже нельзя было обманывать – голубые – без мрачных синих крапинок – глаза все знали и наполнялись слезами, краснели. Мальчик шмыгал носом и хотел что-то спросить. Наверное, когда они пойдут в дом. Диггори провел рукой по светлым волосам и поцеловал Седрика в лоб, тихо повторив: «Скоро, скоро».
Земля уже скрыла под собой гроб, и семья стояла отдельно, ближе к дому, среди надгробий с фамилией «Диггори». Были здесь и те, кто ушел в другие семьи, но сердце навсегда оставил здесь, отвечая духу тех, кто никогда не бросает. «Во веки едины». Даже Бен здесь, отрешенно наблюдает за происходящим, не говоря ни слова кузену. Даже Нил – сжимает плечо жены, как будто она может в любой момент выскользнуть, раствориться, исчезнуть и не оставить после себя даже запаха парфюма. Эмма стоит по левое плечо сына, вытирая классные глаза безукоризненно белым платком.
Возьми Седрика, – произносит Амос, ставя сына на землю и поднимая уставшие глаза на мать. Та кивает, а Диггори снова смотрит на сына, который тянет руку к присевшему мужчине. – Иди в дом, я сейчас подойду.
Эмма уводит его, пока мужчина переключается на разговор с коллегой – переключается взглядом и тоном, но точно не головой. Там щупальца черного тумана обнимают каждую мысль о двух людях: Айрин и Аресе. В день потери жены нельзя не вспомнить о том, откуда она его вытащила и по чьей вине он там оказался. Всегда по вине самого Амоса.
Я понимаю, ваш муж в последнее время себя очень плохо чувствует, – накрывая своей рукой сморщенную женскую кисть, пытается вкрадчиво говорить Диггори супруге бывшего министра. Она взволнована и тоже сжимает рукой скомканный платок, на сгибе руки дрожит зонт. – Спасибо, что вы с нами в этот час.
Его роль в ритуале – принять от каждого присутствующего гостя слова «неравнодушия», меж которых обязательно проскочит что-то будничное, и вдовец должен будет на это ответить, ибо на грубость нет сил, на тишину нет воспитания, а горло – сухая наждачка.
– Мистер Крауч, – кивает мужчина, не вспоминая чина и отдела. Рядом с низким Бартемиусом его жена, с возрастом утратившая обычную красоту, перешедшую в уважительное очарование. И сын, возможно, школьник, на которого возлагается множество надежд на таких вот мероприятиях, похожих на вывод в свет. Амос щурится, глядя на старшего. «Ты даже из похорон сделал смотрины, Крауч, иди к черту». Пожимает руку какому-то там начальнику и видит, как тот выдвигает своего сына. Это было почти комично: так делала Айрин перед друзьями, когда Седрик только-только выучил слова «папа» и «мама». Ну, давай, скажи, кто завтра повезет тебя к бабушке и дедушке? Папа! А кто будет ждать вас дома с горячим ужином и теплой улыбкой, вешая полотенце на спинку стула? Холодное тело с почти черными разводами на досках пола в гостиной. 
Взгляд смягчается, с таким отцом юноша не виноват в своей несобранности. Был бы он более гордым, был бы его взгляд хоть на треть ближе к тому, что поглощал свет возле Крауча-старшего, Амос бы только кивнул, может быть, хмыкнул, едва приподняв уголок губ. Но Диггори сложил руки за спиной, сцепив их в замок, и качнул головой. Речь подходит нескладности паренька, для которого плечи пиджака казались слишком большими, превращая манию в подобие шатра. Но он хотя бы не читает по мысленному складу шаблонных фраз министерских чиновников. Хотя бы он, тот, кого Крауч-старший с высокими нотками в густых, низких словах называет Бартемиусом. Это совсем не мягко, не с таким закрученным на четыре слога именем. Сколько нужно иметь гордости, чтобы назвать сына в свою честь? Увековечить собрание звуков на еще одно поколение, сделав из человека, имеющего право на счастье, свою жизнь, свою судьбу, тень отца, мираж, печать с гербом Крауча. Бартемиуса Крауча-старшего, и никак не младшего.
– Бартемиус, это ничего…  «…просто он не стесняется называть вещи своими именами».  Только бы юноша это сам понял, не горбясь и не уменьшаясь в размерах под суровым взглядом отца. Но за ними уже вырастает Корнелиус, извиняясь и передавая  соболезнования от своего начальника, а Краучи исчезают с кладбища.

+1

4

14 июля 1979 года
Первый день. Самый первый день из вереницы хорошо спланированных, четких дней, которые должны были привести его к успеху. Барти представлял, как всё это будет происходить, прокручивая события по пять, по семь раз перед сном. Сначала он будет незаметным винтиком в этом огромном механизме, тем, кто безропотно будет выполнять любую работу и не скажет ничего больше "да, сэр, будет сделано". Волшебник думал, что его представят коллегам и все будут пожимать ему руку в приветствии, про себя думая "А это что за лошадка? Неужели собрался подсидеть отца? Или пользуясь фамилией решил выскочить в люди?", но он будет держаться от всех в стороне, в меру скромности. Пару раз останется допоздна и станет брать переработки, а потом случится что-то такое и кто-нибудь заболеет или не сможет прийти, а его работа так и не будет завершена, хоть сроки и будут поджимать. Тогда он предложит свою помощь и справится с заданием так ловко, привнеся в отточенный механизм новизну и простоту и все будут его хвалить, все будут потчевать его как героя, засыпая вопросами и хлопая по плечу. Он тогда станет смущаться и говорить, что это совершенно лишнее, что он просто сделал то, о чем его просили и у него в этот миг появятся друзья, которые поймут, что он из себя представляет. А потом отец спросит "кто сделал то-то и то-то?", а его поверенный скажет, что это был Барти и все замрут в ожидании чего-то. Тогда Бартемиус подойдет к сыну, окинув его с ног до головы оценивающим взглядом и тепло улыбнется, сказав "я не секунды не сомневался в тебе, Барти".
Крауч младший догадывался, что в какой-то момент что-то обязательно пойдет не так и знал, что всегда сможет вовремя поправить удила и вновь сесть на коня, но он и представить не мог, что вся идеалистическая схема рухнет в первый же день.
- У вас должно быть чернила вместо мозгов! - отец не стеснялся в высоких интонациях, отчитывая его на глазах у всех, кому только было не лень пройти в этот час мимо Фонтана Магического Братства. Его немолодое лицо наливалось красным, словно скоро-зреющий помидор и ноздри раздувались так, словно волшебник вот-вот должен был обернуться быком, которому неопытный тореро подсунул неугодную тряпку, - как вы могли допустить подобное! У этих документов есть строгая форма отчетности, которая не менялась веками!
Быть может в этом-то и вся проблема, отец? Она ведь устарела и годиться мэрлиновым панталонам на заплатки!
- Вы просили меня ответить на корреспонденцию и я... - начал было Барти, крепче сжимая руки в замке за спиной. Он был прямой, как доска, но то колебание воздуха, которое создавала тирада Крауча старшего была способна снести и крепкий деревянный забор, чего уж говорить о мальчишке. Однако, он держался и даже смел нарочито твердо приподнять подбородок вверх.
- Теперь вы смеете заявлять, что это моя вина?! - Бартемиус старший специально избегал прямого обращения, не забывая при показательной порке всячески обелить себя, делая как можно менее причастным к происходящему. Сыну начинало казаться, что не только у него был заранее подготовленный план на эту стажировку, но он лишь крепче сжал зубы.
- Никак нет, сэр, - он резко качнул головой в сторону, отрицая сказанное и чуть прикрыл глаза, чувствуя, что держать себя в руках становилось всё сложнее и сложнее, - я лишь хотел сказать, что писать госпоже Дженкинс, просившей о повторном рассмотрении дела её единственной дочери, "отказано" неверным, лишая его причины. Если она не поймет, в чем дело, то так и будет засыпать ваш кабинет совами...
- Щенок, да как ты смеешь сомневаться в правильности формуляров! Ты хочешь поставить под сомнение эффективность министерской системы?! - очередной плевок ядом, коверкающий слова юноши. Но он и его проглотит, пусть щеки начинают краснеть от стыда, потому что эта маленькая комедия обретает все больше новых зрителей. Но маленькая победа уже в кармане младшего Крауча, он старается цепляться за эту призрачную силу так крепко, словно она последняя опора в мире, неуклонно катящимся в бездну, - я хочу, чтоб к обеду на моем столе лежали исправленные версии..
- Но сэр, но тогда я не успею подготовить отчеты, которые вы просили...
- Не успеете? Что? Вы НЕ УСПЕЕТЕ? - голос неожиданно принял ледяные нотки. Крауч выпрямился, выпячивая грудь колесом и бросил в лицо сыну ворох корреспонденции. Острые конверты больно, а главное унизительно отскакивали от кожи, но волшебник решил на этом не останавливаться, - тогда вам нечего делать в Министерстве! Снимите мантию немедленно!
Это было похоже на косой удар ножом, полоснувший юношу по груди и засевший в сердце. Барти не отдавал себе отчет, когда дрожащие пальцы срывали фибулу в порыве особого остервенения. И весь тот план, что он холил и вынашевал вдруг стал совершенно не важен. Слизеринец не мог позволить спустить с рук подобное унижение, он не собирался молчать.
- При всём моем уважении... - однако, закончить фразу ему не позволили. И это был не отец, отвернувший сына от губительного поступка. Нет, тот лишь значительно изменился в лице, обращая внимания на человека, вышедшего из-за спины Крауча младшего.

+1

5

Угадай, что это, Бонни? – разворачивая за своим столом бумажный самолетик из светло-сиреневой бумаги из «бухгалтерии», именуемой здесь почти что казенным отделом, существующим особняком вместе с хозяйственным, загадывает загадку своей сотруднице Амос. Та стоит перед ним, почти грызя ногти и переступая с ноги на ногу, и топчется на слишком длинной  мантии болотного цвета. – Это-о-о… отпускные.
Интригу держать Диггори не умел и даже не старался, и потому попросил скачущую Бонни не проломить пол, ибо больно на нижнем этаже нервные у них соседи. С внешней серьезностью он приказал женщине удалиться и не возвращаться до конца отпуска, дабы не смущать бедных сотрудников, готовых от напряжения выпрыгнуть в ненастоящие окна. И когда ее мантия все же была выдернута из щели, Диггори сполз вниз в кресле и тихо выдохнул.
Всем хотелось в эти неспокойные годы оказаться подле своей семьи, чтобы не потерять ни единой секунды перед лицом смерти, и, черт возьми, Амос их всех прекрасно понимал, спеша после работы проскочить мимо гостиной через кухню и забрать с рук матери Седрика. Эмма соглашалась сидеть с внуком только в рабочее время, но оно имело привычку растягиваться на несколько недель с переменным сном на диване в приемной, и мать Амоса уже привыкла ночевать в детской. А Седрик привык считать появление отца праздником: судьба отняла у него мать, а война постепенно забирала оставшуюся в Порте семью.
Он смотрит вбок, на стену с двигающимися вырезками из газет, где его деда награждают премией за миротворческие кампании в ходе борьбы с Гриндевальдом. Сама премия висит ближе к камину, который за всю неделю чаще пылал зеленым цветом, нежели красным цветом последнего заката. Политика Аласдера заставляла первый департамент превращаться в змей, изворачивающихся в руках зарубежных партнеров, дабы избежать вопросов и обвинений.
Дверь въехала в стену со скоростью стремящейся к совятне птицы, тем самым заставив Амоса подпрыгнуть на месте и выпрямиться в кресле.
– Черт, Пол, это всего лишь ты! – мужчина дернулся, стукнув кулаком по столу. – Научись стучаться, я могу быть не один.
Пол поднял руки, как бы признавая свою вину, но всем своим взгляда демонстрируя отсутствие веры в то, что у Амоса может быть кто-то кроме еще одной партии консулов из ближнего зарубежья. Он предложил Диггори пройти прогуляться до магловской забегаловки, к которой Пол испытывал неподдельный интерес из-за обедающей там маглы из ближайшего офиса строительной компании. Как следствие, нужно было лицезреть фонтан атриума, может, кинуть в него пару монет, чтобы кому-то в Мунго это «помогло».
Да ладно, идем уже. – Он достаточно быстро поднимается с кресла, и если бы оно не было таким тяжелым, оно отлетело бы к волшебному подвальному окну. Но массивная покупка деда устояла на месте, а сам Амос уже принимал дружеское похлопывание по плечу от Пола в дверном проеме. Диггори с трудом переключил внимание на внешний мир со своих воспоминаний, породивших долгий цикл размышлений. В лифте он уже живо отвечал на реплики главы второго департамента, заправляя свои слова долей пренебрежения и иронии.
– Мне совершенно неинтересно, кто победит в чемпионате. Его отменят, Пол, или перенесут в другую страну, потому что у нас в любой момент могут устроить нападения те самые, – мастерски отмахиваясь от рук Пола, говорит Амос, обгоняя его и подходя к фонтану.
– Смотри-ка, Крауч вещает, – уже недовольно хмыкает мужчина, который не отличался любовью к этому начальнику. Амос, в принципе, тоже. Бартемиус был результативен, требователен и абсолютным белым воротничком без капли какого-нибудь масла.
– А кто рядом с ним? – Диггори не видел из-за снующих работников министерства, кто стоял рядом. Долговязый, с узнаваемым силуэтом, и, черт возьми, память вырисовывала сына Барти. – Мерлин, кто бы мог подумать…
Хотя не стоило удивляться, многие семьи представляли собой длинную ветвь политиков, принимавших друг от друга высокие чины, громкие имена… Амос поморщился. Ему это претило, его передергивало от одного воспоминания о том, как он попал в министерство. Но ради брата он оставался здесь, воплощая его мечту в жизнь. «Смотри, Арес, я пытаюсь сохранить мир».
– Господи, что он творит… – Диггори отступил от Пола и пересек расстояние между ними и Краучами, чтобы вмешаться в расправу. Это была именно расправа – так измывались над стажерами некоторые начальники, ощущая свое господство над обычными людьми. Да еще и над своим сыном… Амос никогда бы так не поступил с Седриком, ведь даже в рабочей среде такое отношение непозволительно – даже у маглов уже нет рабства, а у них оно есть.
– Бартемиус, рад видеть вас. – Он вклинился в разговор без лишней скромности, которую оставил в далеком детстве среди игрушек и братьев. – Если вы уволили мистера Крауча, я бы хотел пригласить его к себе на собеседование.
Мужчина приобнял юношу за плечи, желая поддержать его, вырывать из момента унижения. По виду Бартемиуса можно было сказать, что он принял на себя все удары, добившиеся синяков на сердце. Реакции могло быть две: глубокая яма в глубине сознания или взрыв до небес. Ничто нельзя было поощрять. И действия начальника тоже.
– Бонни ушла в отпуск, неплохо было бы подрастить замену, а то она еще удумает в декрет отправиться. Бартемиус, – Амос обратился к юноше, чье плечо сжимал правой рукой. – Оставьте мантию мистеру Краучу, мистер Шафик не так категорично относиться к форме своего отдела. Идемте, нам пора, нужно до обеда разобраться со всеми делами.
Он спешно увел юношу к лифтам.

+1

6

Он уже и не вспомнит, продолжался ли его позор долго или был стремителен - время стало абсолютно бесформенным, словно разжжеванная лакричная палочка. Он никогда не скажет, как немели пальцы, хладнокровно расправлявшиеся с мантией, как сложно было держать спину прямой, а язык - за зубами. Барти Крауч младший в одно и тоже самое время был у фонтана и не был. Это было странно и с трудом поддавалось объяснениями и, может быть, именно поэтому ускользало из его сознания, словно что-то защищало его от этого... Да, пожалуй "насилие" станет подходящим словом для этой безрадостной картины. В детский гроб пытались уложить живого и взрослого юношу, а гвозди в крышку доверили забивать отцу. Хотя "доверили" не совсем подходит этой ситуации. Он сам вызвался и это доставляло ему неописуемое удовольствие. Слизеринец не запомнит ни слов отца, ни уничижительных усмешек: все они сольются для него в единый поток густого дегтя, сваренное из всех тех гадостей, что Крауч старший когда-либо говорил в его адрес. Он не запомнит ничего, кроме задушенной попытки сказать в лицо все, что Барти на самом деле думал, что пугало его и помогало мириться с заскоками министерского винтика, занявшего место его отца и за бывшего прочесть инструкцию к должности.
Он провалится в холод черной плитки и позволит шальному коридорному сквозняку очистить голову от любых мыслей и очнется лишь в лифте, наконец-таки почувствовав на плече ладонь Диггори. Бросив на нее абсолютно бездумный взгляд он смущенно опустит глаза впол, скользя карим взглядом по острым стрелкам брюк.
- Как вы думаете, это мог быть тест на Борсалино? - бесцветно скажет он и спрячет руки в карманы брюк, наконец-таки позволив себе чуть сгорбиться, а взгляд все также будет смотреть в никуда, - знаете, у маглов есть такие шляпы из шерсти кролика, их очень любили криминальные деятели в свое время, они были легендой. Такую шляпу можно было аккуратно сложить и продеть через обручальное кольцо, только тогда она считалась настоящей. Может это был тест, а я застрял в душке? Не может же он быть такой сволочью, должно быть объяснение...
И только тогда он обернется через плечо и увидит тот самый сапфировый взгляд, что не так давно впечатаося в его жизнь и именно в тот час, все изменится. Хрустальный купол, оберегавший чахлый цветочек, треснет и взорвется фонтаном сотни осколков, а младший Крауч вздохнет полной грудью, будто это будет его первым вздохом и легкие болезненно наполнятся живым воздухом, как бумажный пакет.
- Прошу прошения, мистер Диггори! Мне, мне так жаль, что вам пришлось это выслушать и..и эту сцену у Фонтана и еще за тот раз, когда.. Когда, ну в общем...Отец просто не в духе, сейчас ведь такое время... -тараторит он поворачиваясь к волшебнику всем корпусом и хоть слова слизеринца пропитаны извинениями, в его глазах явственно читается теплая благодарность, на которую, по общепринятому мнение, жители подземелий не способны. Юноша неловко улыбается и пожимает плечами мол " вы и сами все понимаете, спасибо вам, но такое дело" и вдруг его лицо меняется, а сам юноша вытягивается, словно тетива, отступая на шаг назад и скептически разглядывая Амоса, - скажите, а вы ведь... Вы ведь не всерьез про работу, да? После этой сцены не думаю, что мне стали бы доверять даже эльфы клинингового персонала.
Он сводит вместе брови и смотрит на волшебника так серьезно, словно он собирается подарить ему миллион со своего счета и просит потратить его на шоколадные лягушки. Даже резкой тряске металлической клетки при очередном повороте не сбить этот коктейль скепсиса и серьезности - Барти лишь хватается за решетку обеими руками, удерживая баланс, но взгляда с Амоса не сводит и очень уж напоминает храброго портянку, попавшего в пещеру к тигру и загноенному в угол, но все еще не уверенному в том, что зверь собирается его жрать, а напротив готового в любой момент прыгнуть на хищника в жесте самоотверженной обороны.

+1

7

Не давая Краучу-младшему даже шанса взглянуть на своего отца, Амос бросил уничтожающий взгляд на старшего, который не обещал ничего хорошего. Дипломатов в его отделе не любили, считали напыщенными индюками, пользующимися кривым и косым государством как оружием в своих интригах, и не подозревали, чего стоило не обрушить еще одну волну проблем на хрупкое строение, склеенное миллионами дыр из внутренних распрей. А тут у него из-под носа уводят объект для свободного выражения собственной власти, что не может перечить. «Но это твой сын, Бартемиус. Он не сможет принимать это как простой подчиненный, не в таком возрасте».
Лифт, в который они попали, был заполнен наполовину, а на следующем этаже и совсем оставил Диггори одного по левое плечо Крауча.
Юноша ничего не говорил, не сопротивлялся и даже не пытался упираться, чтобы вернуться и что-то ответить отцу. «Насколько же сильно отец ударил его своими словами?..» – Диггори не удается поймать взгляд Бартемиуса дольше чем на секунду, тот смотрит в пол и будто бы просыпается. Только не впадает в реальность, за которой не следит, и кажется ниже, чем есть на самом деле, с опустившимися плечами и спрятанными руками. Столько неуверенности в каждом своем шаге Амос не видел с давних пор, в министерство приходили с гордо поднятой головой уверенным шагом будущего министра. Их опускали в грязь лицом, а они поднимались, уверенные хоть в чем-то в этой жизни. И вместе со своей гордостью они уходили оттуда, где их не уважали. Может быть, не у всех гордость вырывалась яростными волнами огня? Может быть, у юноши это отражалось медленным закипанием?
– Не может же он быть такой сволочью, должно быть объяснение...
– Хм. – При всех пороках Крауча не стоило его называть сволочью, и Диггори обратил на это внимание поднятыми от удивления бровями и коротким хмыканьем, напоминающими о присутствии старшего по званию в закрытом железной решеткой помещении, которое все больше напоминало вагон метро за полчаса до закрытия. Бартемиус сразу спохватился, подобравшись, как какой-то галчонок после дождя. Теперь он больше походил на себя, когда был на похоронах, с этим словом «жаль». Крауч-младший извиняется и за отца, и за то, что они вдвоем дали услышать всему министерству, жуткой этого стыдясь. Парнишка путался в показаниях, не умея точно подбирать маски: то ли открываться и высказывать все, что думаешь, то ли открывать свои эмоции по случившемуся, не касаясь проблем с отцом. Что было мудрее – Амос не мог сказать. Он наклонил голову набок, как бы разглядывая Крауча и дожидаясь, когда он закончит.
Фразу про собеседование он уронил сгоряча, посчитав это отличным поводом уколоть начальника другого отдела, но действительно ли ему стоило брать к себе кого-то с такой фамилией за плечами? При встрече с министерстве они с отцом могли начать новую распрю, что довело бы кого-нибудь из них до горячих слов… Которые они потом самим себе не простят.
Диггори хмурится. Нужно этому юноше министерство? Или место подле отца? Мужчина тяжело вздыхает, осознавая, что своего сына они никогда не пустит сюда, даже если тот его возненавидит до конца жизни.
– Либо ты слишком много думаешь, либо ставишь меня ниже эльфов, Барти, – можно же тебя так звать? А то рядом с Бартемиуом дружественный тон даже под боком не валялся, – Амос деловито поправил галстук и указал на коридор, развернувшийся прямо перед гостями этажа. Рядом дожидались своего лифта торопящиеся на обед сотрудники, готовые прям так бежать по пустоте, трасгрессировать с расщепом к еде, отдыху и отсутствию чернил и бумаги.
– Барти, сколько тебе лет? Школу хоть закончил? – на этаже спрашивает Амос, представляя, как когда-то над его возрастом потешались. На фоне юного талантливого дарования в лице младшего брата он был как минимум застрявшим после вырубки леса деревом. Крауч-младший же скорее наоборот, слишком рано явился в обитель бюрократов, где с каждым годом твое лицо по цвету  все ближе к пергаменту. А может, и по составу.
– Прошу на собеседование, – открывая дверь кабинета перед лицом Барти, говорит Амос, ободряюще улыбаясь. Как хозяин, заходит следом, указывая на кресло возле рабочего стола и открывая деревянный шкаф, тут же начиная в нем что-то искать, передвигая подарочные экземпляры популярных ныне философских книг о карьере, оставшихся здесь со времен предыдущего владельца. – Ты проходил собеседование в отделе "невероятных катастроф и чудил"?

+1

8

Барти провожает мужчину не то удивленным, не то испытывающим взглядом, но затылком, в который сейчас упираются глаза волшебника, этого не разобрать. Юноша сбит с толку и щетинится, как забитый щенок, не ожидающей от протянутой руки ничего хорошего и привыкший к затрещинам, а не посесыванию за ушком. Диггори изволит шутить? Навряд ли. Слизеринец  хоть и не специалист читать сердца людей, но даже он знает, что за таким блеском, который прожигает глаза волшебника, нельзя спрятать злую шутку. Амос не такой как отец и те, кого Крауч старший уважает, читай, опасается, он не станет глумиться в угоду своему эго. Диггори изволит быть серьезным? Вряд ли. У него умные глаза, размеренные жесты и нарочито подчеркнута беспечность, он слишком умен, чтобы идти против Бартемиуса просто так. Гарантии, всем нужны гарантии.
- Нет, мистер Диггори, я просто знаю, чье имя и фамилию ношу, - серьезно отвечает он и спешит за внезапным покровителем, осторожно лавируя в толпе оголодавших сотрудников бюро. Мысль об обеде отзывается в пустом желудке Барти недовольным урчанием, но юноша лишь опускает на живот ладонь, усмиряя тело, и добавляет энергичности в свое движение. Это похоже на сон, мысль оседает в сознании, припечатанная взмахом ресниц, странный сон, где нужно следовать не за кроликом, а за Диггори. Если у него есть часы на цепочке, я не удивлюсь. - Барти звучит прекрасно, но вы можете звать меня Лолой, если сочтете это достойным дружеского тона - все, лишь бы не Бартемиус. Не подумайте, но иногда хочется почувствовать себя отдельным человеком, а не слепком с важного ключа.
Он умудряется никого не сбить, ничего не уронить и безобидно улыбнуться, замирая в дверях кабинета и убирая длинные волосы пригоршней назад. Толстые брови взмывают вверх, подчеркивая удивление во взгляде. Младший Крауч открывает рот, пожимая плечами и на лбу собираются скромные складки морщинок. Вопросы Амоса непривычны, они не дают ясности и волшебник чувствует, что их течение не приведет его к знакомому, запрограммированному берегу. Ну и нарглу в ухо эту размеренность. Волшебство начинается вне зоны твоего комфорта, Крауч.
- Семнадцать, сэр. Нет, еще не закончил, но в следующем году за школьными стенами уже не спрятаться, - он начинает медленно, все еще не уверенный до конца, что мужчине все это интересно, однако, по мере ответов речь обретает большую уверенность и постепенно меж голых фактов начинает скользить не самый дурной юмор. Слизеринец медленно входит в кабинет, занимая предложенное мест и поправляет края жилетки прежде, чем сложить руки в замок и поднять медовый взгляд на Амоса. Хуже ведь уже не будет, верно? Что он теряет? Уважение, честь, шанс первого впечатления? Нет, эти карты из его рукава уже вытянули и успели разыграть, - ну, я прошел собеседование на почетное право сесть за один стол с отцом, после распределения на Слизерин, - мальчишка криво улыбнулся и серьезно свел брови, доверительно заверяя, -поверьте, это было не сложнее, чем покормить фестрала. Каждая попытка матери рассказать о моих успехах оборачивается еще той катастрофой и здесь мне вот тнесыскать равных. Да и чудила я еще тот... Мистер Диггори, мы ведь оба понимаем, что это бессмысленно, так?
Его взгляд не просто пытливый, он из тех, о которые не грех порезаться. Небольшую паузу вновь разбивает его беглая "окающая" речь, но юнец не обращает уже внимания на передвижение бумаг и жесты. Все его внимание приковано к сапфировым глазам, которые доказывают всю правдивость звания "зеркала души"
- Мой отец не даст вам спокойно дышать, если вы позволите мне подменить временно Бонни, которая - я искренне надеюсь - сможет отдохнуть без сожалений и тревог. Мне семнадцать, я нигде не работал и все, что может меня характеризовать - баллы СОВ да инцидент у фонтана. Вы очень хороший человек, мистер Диггори, я не хочу чтобы у вас были проблемы и благодарен за ваше участие, правда, но... Вы знаете, эти штуки можно зачаровать по алфавиту и это сократит время на поиск? Тут нет ничего сложного, просто нужно совместить два заклинания и проверить на трех папках, выявляя схему, а дальше чары автоматически подстраиваются под вас. Давайте покажу, м?
Он аж подается вперед, не в силах сдержать волнение. Даже прикусывавший губу, понимая, что позволяет себе лишнее, но во взгляде так и читается мольба: "это меньшее, что я могу для вас сделать. Ну пожалуйста, пожалуйста, мистер Диггори"

+1

9

– Ну, если ты этого хочешь… – Несколько сконфуженно отвечает Амос, отвлекаясь от полки и с долей недоумения глядя на юношу. Может, его еще на привязи держали? Мужчина присмотрелся к двери на случай, если из щели мог тянуться невидимой поводок, о котором было известно одному лишь начальнику отдела происшествий и катастроф. То есть, хит-визарды же умели сажать преступников под домашний арест так, чтобы они не могли выйти за пределы своего дома без чувства удавки на шее, почему бы не применить эту технологию на детях, о которых не слишком печешься? И при всем своем чувстве юмора, вытаскивающем Диггори из таких передряг, о которых многим кроме как о катастрофе думать не приходилось, он мог поверить в такую бредовую теорию. И называть парнишку Лолой, но это чисто для себя.
– Мне не шестьдесят лет, чтобы звать меня «сэром», – ставя на стол два стакана из отталкивающего пыль стекла, строго заявляет Амос, слишком громко щелкнувший крышкой фляжки с португальским гербом. Бренди качнулось на дне и замерло в прозрачной темнице. – Амос. Когда придешь к нам в следующем году, тогда уже будем отвечать по правилам.
При ответе юноши Диггори понял, что зря построил свою шутку именно так, ибо Барти был настроен крайне пессимистично, не веря в возможность безболезненного исполнения мечты. И этот реализм во взгляде пугал. Он заставлял Амоса просчитывать про себя ход возможных переговоров, хотя тот никогда не отличался дружбой с предсказаниями, выдерживая упрямый взгляд темных глаз. Мужчина глубоко вдохнул и выдохнул, не имея привычки врать в лицо, – он знал, что в такие моменты выглядит глупо, – взял со стола свой стакан и в движении спрятал неуверенный мах рукой. В каком-то смысле парнишка прав: Диггори в миссионеры не нанимался спасать сыновей от их чокнутых отцов в своем департаменте, а Крауч все же стоит на пункт выше самого бунтаря, а Шафик ни в какие такие разборки носа не сунет, лишний раз отчитает и посмеется с высоты своего поста, хотя не так уж давно он его занимает, чтобы выступать против стариков.
Взгляд ищет на потолке ответа, тот, по крайней мере, оптимистичнее остывшей карамели Барти и не думает разубеждать Амоса в его намерении. Что может ему сделать начальник другого отдела? Поколоть иголками на каком-нибудь заседании? Накатать длинный донос по поводу и без? Может, сообщить министру о том, что Амос на самом деле предатель и шпион? До чего-то слишком гордый Крауч не опуститься, а для другого у него не настолько съехала с катушек крыша. Резким движением Диггори опрокинул внутрь остатки бренди, словно то было холодным лимонадом на берегу шотландского озера.
Поставив стакан на стол, мужчина уставился на Барти, будто тот за минуту отрастил крылья и собирался в ту же секунду вылететь в искусственное окно навстречу непогоде. И ведь он даже не слышал о подобном. И что-то в этом простом решении со сложными формулами было ему знакомо. Диггори сжал руками плечи юного слизеринца, хитро улыбаясь.
– Другой разговор.
На стол легли свитки, достаточно старые, чтобы их можно было использовать в эксперименте, но достаточно запутанные, чтобы их нельзя было отправить в архив до переписи от и до. Обычный сканер в министерстве не стоял, поэтому чернила с перьями все еще должны были воссоздать сей экземпляр. Заколдовать письменные принадлежности Амос не решался, зная, во что может в итоге превратиться кабинет и его карьера.
– Для начала – просто по алфавиту, – добавил Диггори и негромко рассмеялся, не поддавшись внезапному явлению перед глазами. – Брата моего напоминаешь. Он тоже смешивал традиционную магию со своими умными мыслями, а потом приходил я и все взрывал. Я говорю это тебе, веря, что ты не такое болтливое существо, как леди, которая ушла в отпуск. И твое заклятье я могу разнести к чертям, даже не желая подобного исхода. Не пьешь? – указав на нетронутый стакан, уточнил Амос.
– Если козни твоего отца коснуться меня, то решать я буду их самостоятельно, тебе не стоит волноваться. Тебе нужна эта работа – бери. Иногда холодный рационализм похож на благодарность гораздо больше, чем ты думаешь.

+1

10

Пыл юноши поумерился, когда Амос схватил его за плечи с видом человека, которому только что выписали билет в "большое и светлое будущее". От его слов пахло надеждой и брэнди, что не удивительно, но самым неловким в этой ситуации было то, что опешивший Слизеринец не мог оторвать взгляда от глаз мужчины. Два бездонных синих озера в которых раньше помещались океаны печали сейчас горели азартным огнем нездорового авантюризма. Это пламя зажигало глупую улыбку на и без того не самом разумном в этот час лице. Барти несколько раз моргнул, стараясь придумать, как по-тактичней объяснить волшебнику, что он не совсем привык к подобным жестам и это сбивает с толку, но слова никак не находились, а алый румянец говорил сам за себя. Благо Диггори отступил, представляя на обозрение целый склад забытых бумаг. Барти неловко повел плечами, вставая со стула и расстёгивать манжеты темно-синей рубашки прежде чем достать из рукава палочку.
- О, это навряд ли, мистер Диггори, - он мягко улыбнулся, вручную сортируя бумаги после беглого осмотра, - будь я умнее, то непременно бы попал на Рейвенкло, вы ведь знаете, все самые умные там ошиваются, а я так, искусства ради. Правильно наложенное заклинание очень красиво, а если оно уместно, то становится лучше гоблинской ковки. Большинство заклинаний недооценивают, вы знаете, у меня есть друг, он придумывает новые заклинания сам, с нуля, представляете? Я его не понимаю, если честно, но уважаю. Это ведь как...зачем строгать новый табурет, если можно из старого сделать изящное кресло? Мы выбрасываем вещи в хлам, так и не понимая, на что они на самом деле способны. Так, вот, теперь порядок.
Крауч младший сделал шаг назад, словно художник оценивая труды, и довольно кивнул, закусив нижнюю губу. Потирая ладоши, он подпрыгнул на месте и только тогда в ход пошли палочка и худое юношеское запястье. Сначала волшебник присудил каждому документу свою метку, своеобразный номер - руны на мгновение замерцали над иссушенными временем чернилами и исчезли, впечатываясь в волокно и краску. Затем он замер и отрицательно покачал головой, вновь отступая от стола. В голове его в тот момент мысль сменяла другую со скоростью если не света, то звука. Перебирая заклинания, как связку ключей в поисках одного нужного, слизеринец понимал, что замочек можно открыть любым, но лишь один это сделает элегантно, войдя в скважину как родной. Вариантов была уйма и это вызывало определенную досаду, если даже не злость, зато напрочь вытеснило мысли об отце и случившимся. Барти поднял глаза на Диггори и внезапно озарение пришло само собой. Серьезная мина сменилась добродушный улыбкой и палочка вновь взмыла в воздух, выписывая витееватый пируэт.
-... en orden alfabético,- проглотив начало заклинания, торжественно закончил он и поднял палочку вверх, коснувшись кончиком виска, однако, дело было еще не закончено. Убрав палочку на место, Барти в очередной раз убрал волосы назад и перетассовал бумаги без какой-либо схемы. Для чистоты эксперемента он вновь заговорил, отвлекая свое внимание от занятия, - о, молчать я умею не хуже домового эльфа. А леди точно ушла в отпуск или вы ее... Ну того самое? Я просто, я просто спросить!
Он быстро, слишком быстро свернул шутку, которую для себя нашел очень даже удачной и спрятал отголоски смеха за фальшивым покашливанием в кулак, словно поперхнулся. И тут, казалось бы, очень кстати пришелся стакан, на который указывал волшебник. Пьешь? О, да будь их семья не столь влиятельна, Крауч закладывал бы за воротник только так - алкоголь заглушил бы все придирки отца. Сливочное пиво в "метлах" помогало заглушить монотонное жужжание мыслей. Но он старался быть хорошим мальчиком.Не задумавшись о крепости напитка, юноша ухватился за стакан как за спасательную соломинку и ополовинил его в один присест.
Сначала загорелась гортань. Затем он вытянулся по струнке, замирая и обращаясь полным слез взглядом " да что вы говорите, какая забористая штука" к мужчине. Мальчишка открыл было рот чтобы оформить мысль в слова, но получилось лишь жадно и по-рыбьи ухватить здравую порцию воздуха. Барти негодующе свел брови и наконец-таки ляпнул:
- Ну и жарко же тут!- после чего поставил стакан на стол, прикрыв рот ладонью и попутно смахнув слезы, а потом кивнул Амосу, приглашая его пододвинуться к столу. Неожиданно по телу разлилась волна приятной легкости, - смотрите, Амос, все предельно просто. Достаточно сказать четко и осознанно "к порядку!" и все ваши пергаменты мигом... Мигом лягут на свои места. Смотрите: к порядку!
Волшебство прошло сквозь него колючим шарфом, оседая в каждой нервной клеточке щекотливым отпечатком и ускользая через древко к бумагам. Они моментально взмыли в воздух, сортируя сами себя и стоило волшебнику моргнуть, как они уде лежали стопочками на столе. Крауч довольно кивнул, опуская ладони на край деревянной крышки и перенося на руки половину собственного веса, чуть нависнув над бумагами.
- А в школе мне не разрешили попробовать. Представляете, выставили из библиотеки с просьбой "не шуметь". Сейчас я задал производный штамп алфавита, но потом можно урегулировать эти штампы. Ну там..визы, прощения, жалобы, заявления на отпуск.. Честно, не знаю, какая у вашей документации непосредственная специфика, это все исходя из увиденного, - мальчишка ласково улыбнулся, оценивая результат работы и оставаясь целиком им доволен. Рука неосознанно потянулась к недопетому стакану и слизеринец поднес его к губам, однако, пить не торопился.
- На самом деле мне нужна не работа, - неожиданно произнес он и хмыкнул этой мысли, так и не подняв взгляда на Диггори, - мне нужен повод не возвращаться домой. И, пожалуй, какой-нибудь подвиг, чтобы Бартемиус посмотрел на меня, как на равного. Но для этого, кажется, нужно привести к нему Долохова под белы ручкньки или самого...ой, я присяду.
Ноги-тростинки сами согнулись в коленях, уронив костлявое тело обратно в кресло. Брэнди жалобно плеснулись в стакане и Барти поспешно его ликвидировал, корчась от горечи. Лишь затем он взглянул на мужчину и пожал плечами.
- Амос, а почему вы выбрали министерство? Это...это связанно с братом? У вас..у вас такие глаза сделались, когда вы у нем говорили и голос...вы его любите, вашему брату очень повезло. Ой!
Есть все-таки люди, которым лучше мне пить, даже если угощают

+1

11

– О, тогда ты сейчас разговариваешь с тупым землекопом-барсуком, – переливая из фляги в стакан гораздо более ощутимую часть алкоголя, легким тоном парирует Амос, которого в детстве очень задело отсутствие синего шарфа. Но у Ареса его тоже не было, хотя младший был явно незаурядным молодым человеком, может, гением, но кто-то однажды сказал, что гении долго не живут – это было бы слишком роскошно для них. И что поддавшийся своей тяге гений – это всегда зло.
– Может быть, потому, что иногда хочется от и до ощутить процесс создания. Поэтому даже самые отвратительные люди любят своих детей, которых зачали, вырастили и попытались выпустить в жизнь и все остальное, крайне неинтересное, не буду мешать.
Чтобы не отвлекать Барти, Амос замолчал и на секунду отвернулся, отпивая из стакана. Когда он снова посмотрел на юношу, для него будто не существовало окружающего мира как и Диггори. Если в целом жизнь волшебников не слишком отличалась от жизни магла, то в моменты колдовства мир, считаемый Амосом родным, окутывал человека и проникал в него, в каждое его движение. Вызванные руны пропали, показавшись миражом, а юноша покачал головой, что не походило на сокрушительное поражение в деле. Это обрадовало хозяина кабинета, с неприкрытым интересом наблюдавшего за тем, как Барти улыбался и подчинял себе бывшими самыми простыми бумаги: теперь же это его инструмент, такой же, как волшебная палочка или ингредиент для зелья в огромном круговороте магии.
Нет, у нее есть муж, и они хотят ребенка, из-за чего мои уши без ее отпуска превратились бы в чертову пародию на вислоухого британца, – хвастливо и гордо отсмеиваясь, Амос только через секунду вздрогнул, озадаченный вопросом и тихим смехом парня. – Да ты смеешься, нет, шутки уже начал разводить как ликер водой. И-и шерри-бренди тоже стоило. Салфеточку?
Похлопав новоприбывшего из полка трезвенников по плечу,  Диггори решил, что тот все-таки просто не понял, что янтарный напиток из фляги мог оказаться покрепче тыквенного сока или разведенного вина. Но это не помешало ему воспринимать всерьез юного изобретателя, который установил над старыми бумагами строгий, подчеркнуто точный контроль, при том, что действие алкоголя на нем все же сказалось, судя по отрешенному покачиванию с пятки на мыски.
Урегулировать… – в унисон повторил за слизеринцем Амос, сложив руки на груди и удерживая четырьмя пальцами стакан за верхние края. Лезть в чужое колдовство – положить голову под гильотину, ожидая, когда ошибешься, разрезав державший ее трос. Собственно, по принципу невмешательства в установленные рамки Диггори существовал из года в год, стараясь все меньше опираться на волшебство. Чем раньше он от него отвыкнет, тем меньше будет зависим, а следовательно, его нельзя будет застать врасплох неудачными чарами или отсутствием волшебной палочки. 
И все же, он не был маглом. Его тянуло на формулы и закованные цепями книжных правил движения, когда даже танец африканского шамана обладает такой силой, что может погубить каждого в округе. Это походило на самый до одури сладкий ликер и пронизывающий холод Арктики одновременно. Все вместе резало по сердцу, согревая пролившейся на ребра кровью.
Юноша резко хмыкает, развязанный шерри-бренди. По голосу ничего не скажешь, а опущенного лица не видно из-за упавших на глаза волос. Амос все еще не обходит свой стол, чтобы сесть в кресло начальника. Он все еще не выпускает из поля зрения Крауча-младшего, со вздохом отставив пустой стакан.
Он не смотрит даже на Минчума как на равного из-за того, что он не чистокровный, – зло хмыкает Диггори, но тут же опускает плечи, не собираясь рассказывать мальчику все, что он думает о его отце. А мальчик выпил оставшееся бренди одним махом, ощутив все прелести обожженного горла. Правда, взгляд под алкогольной пеленой у того был яснее, чем несколькими минутами ранее в лифте после стычки в Бартемиусом.
– Мой пример не самый лучший, – мужчина пододвигает к креслу Барти небольшой стул для секретаря, стоявший в сторонке, и садится на него спинкой вперед. – Послушай, тебе действительно не важно, куда идти? Люди стремятся спасать жизни, заботиться о животных, испытывать себя на прочность, бороться с несправедливостью и уничтожать зло. А ты ищешь теплого взгляда Бартемиуса? Хотя, может, тебе так проще начать. Не всем же сразу творить добро и кормить бедняков на Глостер-авеню.
Диггори говорил тише обычного, ища своего какого-то, несловесного ответа в глазах юноши, который мог в любой момент закрыться, опомниться, воскликнуть, что и так тут слишком задержался, а у Амоса не будет повода ему возразить, потому что он не мог помочь тому, кому эта помощь не нужна.
– Мой брат пришел на стажировку сюда сразу же после Хогвартса. Тоже умный, быстро пошел на повышение. И меня с собой прихватил, потому что хотел для меня лишь блага. А четыре года назад его загрызли оборотни в Германии, мне же остались его цели. Как видишь, тут многие приходят за своими родственниками, но находят совершенно иное. Тебе бы следовало найти это пораньше. Да и Бартемиус не очень похож на наработку идеального человека.
Мужчина так спокойно говорил о том, из-за чего разругался с Беном и начал пить, из-за чего его брат ушел из большого спорта, а карьера стояла на грани провала, что он сам готов был поверить в то, что все это выдумал. Или ему это приснилось.
– Что скажет на счет твоей цели мать? Ее ведь ты тоже не будешь видеть за кипами бумаг.   

+1

12

- Он мой отец, мистер Диггори, - тихо, так тихо, как только можно говорить сокровенные тайны произносит Барти и тонкие пальцы ложиться на переносицу, бездумно стараясь разбить узел завещавшегося напряжения. Говорят что наше тело очень легко отзывается на мысли, о чем мы в сущности редко задумываемся. Да, усталость заставляет плечи горбиться, радость застывает на наших лицах морщинами в уголках глаз, печаль превращает брови в неподъемные тюки пряжи - это замечает каждый, кто способен видеть, но речь не о том. У всего есть свое начало, у всего есть источник, который позволяет существовать и наши эмоции не исключение. События и люди вокруг лишь подпитка, только хворост в очаге переживаний и чувств, а их мы черпаем из самих себя. Йоги говорят, что эта кладовая удачно расположилась меж бровей, что именно там и расположен духовный центр человека. У младшего Крауча он был целиком и полностью изуродован не столько мыслями об отце, сколько страхами за себя самого, о чем волшебник с ужасом догадывался и что старался отмести, по-детски затыкай уи пальцами и упрямо раскатывая на разный манер "ничего не слышу, ничего не слышу, ни-че-го". Был ли то алкоголь, была ли то неимоверная сила голоса этого парадоксального человека слизеринец не знал, но что-то всковырнуло засохшую корочку, отделавшую его родник не только от окружающего мира, но и от него самого. В глазах завершили слезы и мальчишка вовремя отвернул голову в сторону, делая вид что ему словами и не описать как интересен книжный стеллаж по правую руку, - я помню себя с трех лет, но ни разу не слышал от него доброго слова в свой адрес, мистер Диггори. Его характер душит мать, но она находит свое спасение в благотворительной деятельности и светской организации, а летом уезжает за город, в поместье родителей. Она знает, чего стоит и любит Бартемиуса наверное потому, что знала его другим. До Министерской мантии, а что касается меня...
Он усмехнулся и сцепил пальцы в замок, выворачивая его ладонями вверх. Костлявые плечи взмыли вверх и обреченно упали в ио время как из груди вырвался саркастический смешок.
- В школе мне говорят, что я умный парень и всего смогу добиться, но моих успехов недостаточно для того, чтобы перевесить гриффиндорские клипседры. Иногда мне кажется, что не один отец считает меня выродком, что это замечают все остальные и от того всё так нескладно, но...- он остановился и широко улыбнулся, вознося указательный палец к небу. С легким поворотом головы сквозь частокол его пшеничных волос Диггори теперь мог углядеть влажный блеск чайных глаз, в которых плескалось странное отчаянье и все еще недобитый оптимизм. Так выглядело безумие в самом своем начале, - но если я смогу доказать отцу, что не так ужасен, как он считает, то я смогу доказать это всему миру и самому себе. Это как победить мантикору, Амос. Пока я не поверю в себя, я ничего не смогу подарить этому миру кроме озлобленных взглядов и завистливых жестов. Это очень мерзко и низко, я знаю, может в этом и причина моего презрения, но... Нельзя делать добрые вещи с дегтем в груди, понимаете? Это будет фальшиво. Я ведь слизеринец, а все они нарциссы и всем им нужно внимание, иначе чахнут. Вот вы поверили в то, что я могу справиться с бумагами и все получилось. Быть может когда-нибудь и я поверю в себя и все получиться. Простите, это алкоголь. Никогда не пил ничего крепче сливочного пива.
Барти мягко улыбнулся и неряшлеиво вытер почти сформировавшиеся в уголках глаз слезы. Взъерошивший волосы совершенно дурацким и абсолютно неуместным образом он вновь опустил глаза, кивая.
- Мне искренне жаль, Амос, что вашему брату так не повезло. Я вижу в ваших глазах он... Нет, вам не нужны эти слова, они ничем не помогут, но разрази меня гром, если Минестерство смогло бы хоть немного подумать, то вопрос с оборотнями не стоял бы так остро! Вести реестр, шутка ли?! Выдавали бы еще сразу ошейники и дома помечали крестом, - юноша встал из-за стола, похлопывая себя по карманам брюк. Он категорически не мог найти себе места и не знал, как вести себя, его это смущало, сбивало и интриговало одновременно. Нужно быть серьезным? Нелепым, покладистым, молчаливым? Нужно быть собой? А это вообще как? Мистер Диггори, кажется, совершенно ничего от него не ждал и в тоже время не считал за напольную вешалку - это волшебнику было в новинку, - прошу меня извинить, я позволил себе лишнего. Наверное, про молчаливость это я загнул и, судя по вашему лицу, обошел даже Бонни. Скажите, может я могу быть еще чем-то полезен прежде... Прежде чем уйду?
Амос Диггори, пожалуй, исключительный человек. Первый, на кого мальчишка взглянул без желания услужить, выделиться или угодить. Ему было абсолютно не важно, что он подумает, как к нему отнесется - Барти прекрасно понимал, что наврядли сможет вызвать что-то большее, чем жалость в глазах этого удивительного человека, до конца так и не разобравшегося в своей истинной силе. Только сейчас Крауч понял, что же в нем было не так, в этом волшебнике с безумно красивыми глазами и теплой улыбкой. До встречи с ним юноша был в коконе, под анестезией или смягчающим заклятием, он боялся заглянуть в себя, боялся сказать, что пережевывает его душу и движет им, а теперь... А теперь словно кто-то снял кожу и даже легкое дуновение ветра вызывало в нем блаженную боль, которую он принимал не как должное, а как заслуженное. Разумеется больно было и до этого момента, но лишь теперь мальчику удалось понять, что за этой болью есть что-то еще и он, в первые в жизни, понял Стоячих Монахов.
Надломил горбушку, попытавшись оторвать от каравая Диггори хоть что-то, чтобы немного облегчить его участь - а больше он сделать и не мог.
- Амос, я сейчас скажу еще что-то лишнее, - сказал он серьезно, хоть глаза или лицо юноши практически светились, а в глазах засела паутина грусти, - из всех людей в Министерстве вы единственный, кто может так улыбаться. При нынешнем режиме это очень сложно делать, но когда смотришь на вас и знаешь хоть маленькую толику того, что вы пережили, хочется верить, что радость будет. Я искренне завидую вашему сыну - у него будет отличный пример для подражания. Но мне всего семнадцать и мой удел идеализировать добрых людей, а вы, как говорите, всего-лишьт тупой барсук-землекоп, так, да?
И Барти вновь улыбнулся, краснея и пряча ладони в карманы брюк ловя себя на мысли, что знакомство с Диггори, пожалуй, было одним из тех, при которых не врешь "рад познакомится" при самом первом рукопожатии, которого у них, к слову, не было.

+1

13

Положив подбородок на спинку кресла поверх сложенных рук, Амос решил не тешить себя надеждой на то, что откроет юноше глаза на его отца, в котором он и сам видел не цветочный луг, но пример, за которым стоит следовать к вершинам всего возможного в этом крошечном властном мире. Механизм сознания Барти был настолько же сложен, насколько сильно могли перепутаться в заклинании длинные слова и знаки. Он звал его отцом и говорил, что не слышал от него доброго слова, что ожесточало людей, а юноша был мягок и тих. И опять «мистер Диггори», и опять извинения. Как на приеме у психолога, который внимательно все слушает, только вместо бумаги у Амоса была память и какой-то опыт, хотя он рос в семье с прекрасными родителями и родственниками, которые цепляются друг за друга, крепко держа семью. «Во веки едины».
А у Барти не было уверенности даже в его шагах на пути к чему-то, что могло бы стать его мечтой, ведь… Столько боли в глазах, от чего Амос приходит в ужас. Сквозь пальцы проходило нечто теплое и доброе, что в любой момент могло полностью исчезнуть, и на его место пришло бы вязкое чувство несправедливости, в котором можно утонуть, прокляв весь мир. И мстить ему до конца, отравляя своим чувством каждое сердце, к которому прикоснешься.
Алкоголь или нет, в искренности слов невозможно было сомневаться. И Амос не понимал, как мог Крауч не признать своих ошибок, сколько гордость надо было иметь для того, чтобы бродить по краю, окуная своих родных в темноту…
Диггори оторвал подбородок от сложенных рук, выпрямившись в ту же секунду, когда Барти поднялся со стула. Отсутствие складного эгоизма и потребность в том, что нужно человеку от окружающих, делали из парнишки предмет удивления и, наверное, радости Амоса, который хотел верить в существование такого человека в реальности. На него хотелось злиться из-за того, что он не смотрел на мир без призмы мнения своего отца. Его хотелось жалеть, потому что он не заслуживал такой зажатости. Ему хотелось помогать, и Амос не знал, почему проникся таким участием к судьбе юноши, которого встретил только второй раз в жизни. Контраст с таким черствым человеком требовал оградить его от влияния отца, согреть, подарить  хоть что-то взамен… И даже просто так.
Беззвучно открывает рот на слова Барти, поднимаясь со стула, но не догоняя юношу в росте, пускай он и кажется таким забитым внешним миром. То, что творилось у него внутри, Диггори пытался представить по его словам и видел равносильные удары, отражающиеся в помутневшем зеркале глаз. Мужчина отрицательно покачал головой, не зная, что именно он подвергает критике.
Он подходит к Барти, оглядывая его с ног до головы, а потом сжимает плечи, встряхивая юношу, который уже успел попрощаться всеми способами, которые только существуют, кроме «до свидания» и «прощайте».
– Я соврал. Я очень тупой барсук, но никакой землекоп. И мне нужна помощь, скажи, ты просто так оставишь немощного старика? О, я тебя не шантажирую и даже не молю, не подумай. Просто как хороший пример для подражания я не могу тебя отпустить под гнев отца. – Все будет гораздо хуже, если он вернется домой с пустыми руками. Одно дело, если Крауч будет злиться на Амоса – тот колючий, как еж, чьи слова подобны иголкам. Другое – если он будет насмехаться над сыном, якобы пытаясь поставить юношу на место. Но если он сможет найти то самое место, разорвав эту зависимость от отца?  Это не пренебрежение родственными связями, это взросление. Амос с улыбкой потрепал юношу по волосам, лишь потом обняв. Казалось, что юноше это было нужно.
– Послушай. Ты уже достаточно взрослый для того, чтобы не зависеть от Бартемиуса. Ты неглупый и совсем не похож на того слизеринца, которого обрисовал. Просто ты хочешь того, что нужно каждому из нас. Но посмотри: твоя мать тебя любит; мне ты понравился, хотя до часу знакомства нашим разговорам еще далеко; в мире будет еще много людей, которые буду смотреть на тебя, просить твоего внимания, дарить свое. Они есть уже. Все гораздо проще, чем ты думаешь.
Амос отпустил Барти, глядя в глаза юноше. Он видел как Крауч-младший смеялся, а потом стоял на грани слез. Можно ли было думать, что они могут показать что-то еще? Диапазон человеческих эмоций достаточно велик, чтобы не увидеть все до конца жизни.
– Барти. Мне ты веришь?
Хотелось верить в то, что не отрицая образ отца, можно было бы оторвать Барти от него, чтобы он мог существовать и жить отдельно без боли.

+1

14

Это было так странно и будь Крауч хоть капельку набожен, то непременно нашел бы в этом момент священного откровения. Будь он писателем, то вспоминая эту веху в автобиографии, обязательно сказал бы что-нибудь про снизошедший столп света, указавший путь. Но Барти не ходил в церковь, не писал мемуаров и давно не читал чего-то из художественной литературы. Волшебник замер верстовым столбом, ошарашенный неожиданный порывом Амоса и беззвучно ловил воздух губами. Что-то странное родилось в груди паренька -  слизеринец не знал, как действуют магловское пули и от того не мог описать этого ощущения. Он не читал магловских сказок и не знал о мальчике Кае, сердце которого покрылось льдом после встречи с королевой. Отец никогда не обнимал его, а мать ограничивалась мягкой улыбкой. Ему было семнадцать лет и сто бы волшебник о себе не думал, он оставался всего-лишь пареньком, не приученным к жизни. Юноша с трудом вытащил руки из карманов, словно ладони приклеились к подкладу и замер в нерешительной дроже.
Его следует обнять?
Мальчишка зажмурился и плечи его пошли ходуном, а рот растянулся в широкой и открытой улыбке, обнаживший ровные узкие зубы. Барти смеялся и плакал, чувствуя себя кромешным, но счастливым дураком и бледные пальцы его легли на покатистый плечи мужчины, впиваясь в них, наверное, излишне крепко.
- Вы ведь только что сказали, что соврали, как..как я могу вам верить...шеф? - мальчишка отстранился, заглядывая в лицо Диггори и в этот момент во всем Министерстве не было никого счастливее его. А может второго такого не было и в целом мире. Они смотрели глаза в глаза, открыто и честно, без ужимок и обивняков и хоть н кто еще не знал этого, но именно тогда, пожалуй и родилась эта странная дружба. Бартимеус младший отрицательно покачал голов, разжимая пальцы, но улыбка не сходила с его лица. Парень натурально смеялся, не веря не в происходящее, а в собственное счастье, - нельзя верить голодному барсуку, а вы, Амос, уже пропустили добрую половину обеда! Я такой бестолковый, у нас ведь... У нас ведь еще куча дел, правда? Нужно поторопиться, идёмте?
Он должен был отказаться - что-то подсказывало ему, что это решение до добра не доведет, но этой искренности Барти противится не мог. Не понимая этого, волшебник наконец нашел то, что так давно искал и даже многим больше. Смотря в глаза своего случайного начальника, он был готов поклясться в верности хоть на крови. Готов был сказать, что пойдет по головам и, если будет нужно, изобретает философский камень - сделает все, чтобы оправдать доверие, чтобы не подвести. Впереди их будут ждать долгие разговоры, будут и тяжелые ссоры и глупые обиды. Барти будет ходить аистом за Амосом, сжав руки в замок и деловито следя за происходящим. Он сутками напролет будет сидеть в его кабинете, упорядочивая документацию и ища удобные для Диггори заклинания. Волшебник откроет мальчишке глаза на многое, меж ними разразится споры и, как грибы после дождя, вырастут десятки историй, о которых будет приятно вспомнить, но стыдно рассказать и еще десяток всего, целый ворох событий, за которые стоит ценить жизнь. А пока их ждал впереди горчий обед и долгий, но веселый инструктаж.
Впереди была жизнь и им обоим стоило спешить ей навстречу.
Пока этот шанс у них еще был.
Я вам верю. Я..я верю тебе, Амос. Ты же не обманешь?
Твои глаза не умеют лгать

+1


Вы здесь » The last spell » Завершенные эпизоды » [Past] Round and round we go


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC