HARRY POTTER: MARAUDERS
NC-17, смешанный мастеринг
февраль-март 1980 года, Великобритания
06/06 Дорогие игроки и гости проекта! Вас ждет не просто #шестогочислапост, а особый праздничный выпуск новостей. Ведь «Последнее заклятье» уже как год принимает на свою палубу игроков! Обновление дизайна, лучший пост Алисы Лонгботтом, сражение с дементорами и многое другое в блоге АМС
29/05 Путешествуйте с нами! Например, путевку в начало XX века вам обеспечит лучший пост руками Джейкоба Мюррея. Главный герой на борту пяти вечеров — Бартоломью Вуд. Кроме того, не забудьте заглянуть на огонек голосования Лучшие из лучших и в блог АМС, чтобы быть в курсе последних новостей.
22/05 Прошедшая неделя подарила нам целый букет новостей. Первым делом, поздравляем Клементину Бэриш с лучшим постом, а Ровену Рейвенсуорд с небывалым успехом в "Пяти вечерах"! Затем объявляем об открытии голосования за нового участника этой игры и приглашаем всех в блог АМС, где собраны все самые значимые события прошедшей недели!
15/05 Новый выпуск новостей подарил нам любопытное комбо. В то время как награду за лучший пост получил Зеверин Крёкер, его секретарь, Ровена Рейвенсуорд, попала в сети "Пяти вечеров". О других новостях подробнее в блоге АМС.

The last spell

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The last spell » Завершенные эпизоды » [Past] траур на восточный манер - белый или плач о тех, кто... #2


[Past] траур на восточный манер - белый или плач о тех, кто... #2

Сообщений 1 страница 18 из 18

1

https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/86/c4/5d/86c45d83626c558954aedd20500d2fd4.jpg

https://s-media-cache-ak0.pinimg.com/564x/bf/94/63/bf9463d3e4f977b81471ca3b3573634a.jpg

Дата: февраль 1980, сразу после плач о тех, кто быстрее пуль
Место: дом семьи Бэриш

Участники: Clementine Berish, Oliver Selwyn

Краткое описание:

Запахи и звуки - все как в первый раз
Под нераскрытым зонтом
Те, кому не легче, позабудут нас
Если не сейчас, то потом

Алые просветы и где-то
Твоя белизна

Не умирай

Медленно вниз
Голос негромко
Тающий пульс
Из-под обломков
Знаешь, мечта
Рвется где тонко

Отредактировано Clementine Berish (12.02.2017 03:24:20)

+1

2

Некоторые утверждают, что существует такое понятие, как "шестое чувство", когда человек интуитивно осознаёт, где должен оказаться в данной ситуации, что именно сделать, даже если его об этом не просили.
И потому лёгкий хлопок пугает стайку птиц, весело щебетавших в придорожных кустах. Те, слетают с насиженного места, оглушая тишину своим бойким чириканьем.
Поднявшийся юркий ветер забирается в рукава мантии, заставляя ёжится от холода, и прятать руки в глубоких карманах. Оливер поднимает взгляд кверху, некоторое время наблюдая, как пасмурное небо грозно хмурится, кутаясь в свинцовые облака.
Видимо, скоро начнётся снегопад, а, значит, нужно спешить.
Он оглядывается по сторонам, понимая, что прибыл по адресу. Идёт по протоптанной дорожке к каменным оградам городского кладбища. Здесь царит мертвая тишина, охраняя покой тех, кому уже не суждено покинуть эти могилы.
Лишь ветер шумит в кронах деревьев, играется с пожухлой листвой, подкидывая её под ноги юноши. Та неестественно хрустит под подошвой, почему-то начиная напоминать треск ломающихся костей. 
Могилу найти не сложно - свежие цветы ярким пятном нарушают серость каменных плит и склепов. Юноша останавливается, чтобы прочитать фамилию и в задумчивости кусает губы.
А ведь он никогда не видел этого человека, придя сюда только для того, чтобы отдать дань уважения за то, что воспитал такую дочь, как Клементина, отдал всего себя ради её существования.
О мёртвых плохо не говорят, хотя, возможно, он и не был идеальным по жизни. Или же наоборот. А ведь Бэриш никогда о нём не говорила.
Потоптавшись на месте и украдкой посмотрев по сторонам, достаёт волшебную палочку , наколдовывая букет из бордовых роз, чтобы, склонившись, опустить его на свежую, ещё не покрытую снегом землю.
Так не кстати, совершенно неуместно ловит себя на мысли, что ведь Лантана - мать Питера, что-то же нашла в этом человеке, связав с ним судьбу и забывая о своём чистокровии. Странно, почему он раньше об этом никогда не думал?
Хорошо, что он не оказался здесь во время панихиды, не нашёл бы себе места, не понимая, как поступить и что говорить в таком случае, когда в голове чётко рисуется образ семейного склепа, со скрежетом сдвигается каменная плита, под которой на века будет заточена его мать. Нет, её тело - безжизненная статуя, оставшаяся от солнечного человека, кажется, даже не знающего, что существует такое понятие, как грусть.
И именно сейчас, ведомый прошлым, оборачивается, будто надеясь увидеть своего дядю, властно сжимающего его плечо и не давая подойти ближе.
- Ты должен быть сильным - воспоминания разрывают воздух, проникая в настоящее, когда Оливер хлопает глазами и убирает волшебную палочку, понимая, что зачарованный галлеон в кармане накалился до предела.
Клементина.
Аппарирует к ней, не задумываясь, едва прочитав сообщение. Тогда как небо, наконец, прорывается миллионом снежинок, мягко опускающихся на рыхлую землю. Пришло время и ему оплакивать ушедших.

Дом Бэришей встречает Оливера тишиной. Лишь слегка поскрипывает на ветру калитка, а опускающиеся на город сумерки превращает потемневшие окна в темные прогалы глазниц, будто здесь и нет никого, не считая тусклого света на персом этаже. Судя по всему, коридоре.
Слизеринец, проходя мимо старой яблони, подметающей поникшими ветвями сугробы снега, осознает, что не чувствует магии. Защиты дома больше нет, даже не смотря на то, что Клементина является частью семьи Бэришей.
И потому, не задумываясь, тянет вниз дверную ручку, тонкими пальцами обхватывая холодный металл. Делает глубокий вдох, наконец, оказываясь в пустынном коридоре дома, замечая, как тает снег, что принес на мысках ботинок и, прочистив горло, негромко спрашивает:
- Есть кто?
И сбиваемый с ног ответной тишиной, ведёт палочкой, чтобы закрыть за собой дверь, не позволяя уличному холоду проникнуть внутрь, овладевая пространством дома, умерщвляя и его.
Чувство неправильности происходящего гложет изнутри, едва ли не заставляя повернуть обратно, покинув этот дом, когда слышит всхлипы, раздающиеся откуда-то сверху.
Оливер легко находит лестницу, на ходу снимая вторую перчатку, на втором этаже находит ту самую, необходимую ему комнату, дверь которой оказывается приоткрыта и, легко толкая её, с порога замечает заплаканную Бэриш.
Коротко выдыхает, когда понимает, что не может обличить свои мысли в слова, ведь он никогда не видел её такой... А сердце в очередной раз встревоженно срывается куда-то вниз, интуитивно заставляя юношу войти, молчаливо наблюдая за происходящим.

Отредактировано Oliver Selwyn (23.02.2017 20:03:59)

+3

3

знаешь, я вспомнил как увидел тебя в черном,
а после один год мне было больно,
а после один год я умирал.

Боль стелит свой ковер под ноги почти ласково. Когда все выкричано, когда горло срывает до хрипа, а пальцы сжимаются в кулаки - разбивать вдребезги им больше нечего, когда на смену ярости бессильной приходит отчаянье,  захлестывает волной с головой, заставляя хватать ртом воздух и не находя его и капли. Погружая в кромешную темноту дна, когда над тобой километры воды. И ни выбраться.

Боль пробирается глубже, невидимым инертным газом заполняя любое пространство, расширяясь, силясь разорвать легкие. Когда уже почти не можешь делать и вдох - нырять так глубоко опасно. И сил не остается ни на что. Даже на то, чтоб сползти по косяку, цепляясь, острыми угловатыми жестами, пальцами по отполированному дереву.

Бэриш хотела бы вновь научится дышать, но все, что оставалось - сжимаясь, хватать кое-как воздух, судорожно, неровно. Не помня себя от разрастающейся боли внутри, сметающей все на своем пути. Не осталось отрицания, с которым еще твердила себе, что быть такого не может, хотя вот оно - родное лицо, обездвиженное, облаченное в вечный покой. Иррациональное стремление перечить миру и происходящему, открещиваться от реальности, ограждая - как защитный оплот для сознания. И его не стало вмиг, когда все вокруг наполнилось пустотой - гулкой и глубокой, что, казалось, даже эха от мысли не слышно будет, упади та в нее. Но мир не дарит таких подарков, он несет лишь разрушение, наполняя каждый угол пустоты кроваво-стеклянным крошевом из боли. Того, что уже не выкричится, что заберешь с собой навсегда.

Клементина поднимается, хватаясь за угол стола - все вокруг внезапно становилось таким гротескно острым, шпилями зданий протыкая небо, углами врезаясь в алебастровую кожу. Грань реальности - она где-то здесь. Где шаг - и пропасть, но сделать его нет сил ни моральных, ни уже и физических.

Она слышит голос, отдаленно, отрешенно. Мысль о том, что Лантана покинула этот дом несколькими десятками минут ранее приходит запоздало, осознания же, что в дверях стоит Оливер, чей взгляд она чувствовала буквально кожей - подкашивало еще сильнее.

Острые крылья лопаток выступают от того, как в защитном жесте опущены ее плечи, сгорблены под тяжестью этих дней. И хочется руками закрыть лицо ощущая на ладонях неясно откуда взявшуюся соль. И внезапно приходит осознание, что слезы лились все это время, пока она того даже не замечала. И не хватает даже голоса, чтоб развернуться и попросить его уйти, - разве нужно видеть ее такой? Вдоха не хватает, легкие разрывает, а слезы все никак не заканчиваются, чтоб утереть те тыльной стороной ладони. И Бэриш лишь кусает губы, не в силах развернуться под пристальным взглядом. Без возможности показать эти эмоции или как-то остановить это. Даже вежливо попросить его зайти позже, когда пальцы придут в себя, а магический и эмоциональный откат перестанет накрывать ее прибойными волнами.

Она ненавидела всей душой, проклинала и бросалась на стены от ярости всего какой-то час назад. Рассыпая на острые осколки посуду всего лишь магической волной - так долго и упрямо сдерживаемой плотиной отрицания, что сила отката оказалась колоссальной для полукровки. Еще на пальцах ощущается крошка и пахнет раскаленным железом - так всегда ощущались накопленные стихийные выбросы - и в голове ни мысли даже, кроме кромешной боли, отчаянья, ставящего на колени перед миром, сгибающего позвоночник в защитном жесте. Ни прокричать, ни вышептать.

Уйди, Оливер. Я прошу уйди... - и только на мольбу и хватает этих мыслей, потому что от тех еще горше. До отрицания всего сущего и молчаливой тишины в пустом доме. До желания, чтоб он остался, не смотря на то, как громко мысленно будет кричать, чтоб оставил ее.

Отредактировано Clementine Berish (17.02.2017 03:55:30)

+4

4

Я отдам тебе свое сердце
В располосанных шрамах,
Оттого что ты любишь такие сердца.

Кажется, ему стоит извиниться за своё появление. Возможно не раз, и не два, но Оливер молчит, осторожно касаясь дверного косяка, ощущая под подушечками пальцев шероховатую поверхность дерева, не решается войти, внезапно возвращаясь в прошлое, когда стоял у дверей родительской спальни, боясь в последний раз зайти к матери, оставляя её живой в своих воспоминаниях.
Бэриш оказалась сильнее. А ведь этим она его и привлекала. Искромётным огнём в глазах под стать волосам, той наглостью и дерзостью, которой мог подавиться любой, жадно хватая воздух ртом и сгорая без слов, как рыба без воды.
Только сейчас этого не было. Слишком хрупкая, чтобы протянуть руку без опаски. Но Оливер уверен, что даже в последний раз взметнувшись в воздух алмазным крошевом, она всё равно вопьётся в кожу, оставляя после себя кровавые порезы. Потому что это Бэриш, она не может иначе.
И потому Оливер молчит всё в той же проклятой нерешительности, словно ноги вросли в пол и окаменели, наблюдает со стороны, как сотрясается от беззвучных рыданий тело девушки. Скользит взглядом по её спине, замечая острые лопатки, плечам и волосам. Такая худая, что можно все кости пересчитать даже под одеждой.
Набирает в грудь побольше воздуха, силясь хоть что-то придумать, сказать, когда пауза непозволительно затягивается, а ситуация требует действий.
Он понимает только одно, что даже если она попросит, то не сможет уйти, оставляя всё вот так, и её, стоящую посередине комнаты, в отчаянных попытках успокоиться, вернуть себе прежнее равнодушие и остроту языка.
А ведь он и сам был в подобной ситуации, не сдерживая слёз ночами, когда никто не видит, ведь днём нельзя было показать слабость, он же Сэлвин, наследник рода. А тут... Что вообще говорить в таких случаях, когда её сердце он чувствует своим, а внутренний голос подсказывает, что здесь не нужно слов.
Послушаться? Возможно.
И потому он, оставляя перчатки и мантию на комоде, в несколько шагов пересекает расстояние между ними, обходит девушку, становясь к ней лицом, чтобы затем просто обнять. Как можно крепче, усмиряя дрожь её тела, в попытке забрать себе эту горесть утраты, столь знакомую и самому Оливеру, которая несмотря на годы навсегда тяжким грузом на сердце. И раз он уже к ней привык, то почему бы не лишить этого Бэриш, хотя бы для того, чтобы осушить слёзы на её лице.
- Успокойся, ну же, - проводит рукой по волосам, путаясь пальцами в давно полюбившихся кудряшках - Клементина.
А ведь зовёт по имени так редко, привыкнув к фамилии, которая строит между ними кирпичную стену, не давая чувствам взять вверх. И от того на мгновение замирает, проговаривая его снова в своей голове, будто пробуя на вкус.
- Мне так жаль, я соболезную, - уверен, что иной причины, чем смерть отца, быть не может. А иначе что так съедает сердце, заставляя бушевать внутренне море, которое всегда таит в себе опасность, скрытую во взгляде.  - Я уверен, он был хорошим человеком.
Невыносимая близость, когда эта дрожь передаётся и ему, разрушая все внутренние барьеры, заставляя посмотреть на эту девушку с иной, абсолютно неизвестной ему стороны, острием ножа проводить по старым рубцам на сердце и комком в горле сглатывать внезапную нежность к созданию, впервые представшему без колючек.
Ужасающая пытка, отбойным молотком разрушающая все его принципы, все его убеждения, выстроенные годами. Надо же, Бэриш для этого хватило лишь слёз...
Он отстраняет её от себя, чувствуя, что промокла рубашка, кончиками пальцев цепляет за подбородок, чтобы заглянуть в заплаканные глаза, произнося:
- Ты же сильная, а плачешь, как девчонка, - нелепые слова в тот самый момент, когда сердце давно уже правит разумом, и потому подушечками пальцев вытирает слёзы с её щёк столь осторожно, будто боится обжечься, навсегда лишившись рук.
И вновь повторяется.
- Он был хорошим человеком, я уверен. Иначе бы не воспитал такую дочь, как ты, - кладёт ей руки на плечи, в жалких попытках всё ещё остаться другом, поддерживающим в столь трудную, в столь горестную минуту, когда кровь стучит в ушах от этой близости, обжигая сердце ядом. Ядом позора для всей семьи, если он сейчас оступится, навсегда оказываясь в этой бездне со столь звонким именем Клементина.
Зря он сюда пришёл, ведомый монетой.
Эти слёзы сегодня станут его проклятьем.

Отредактировано Oliver Selwyn (23.02.2017 20:06:21)

+2

5

знаешь, с тобой мы как воздушные гимнасты,
держать и не держать тебя опасно,
но я держу.

варнинг! отсылки к П.
Когда ты падаешь, когда небо падает сверху, кто-то должен быть рядом, чтоб подхватить тебя за миг, за секунду до того, как вздернешься на проводе. Но обычно кто-то сверху, как по закону подлости, не слышит твоих молитв, не реагирует на просьбы. Ведь лишь он знает, что когда ты падаешь, когда ты, действительно, падаешь, никого не должно быть рядом.

У Клементины на самом деле никогда не было права быть слабой, нет его и сейчас, когда бездна открывает свой пустой рот под ее ногами, а мир разлетается на куски. И то, что она стойко держалась эти три дня, совершенно не оправдывает чудовищности происходящего, когда Оливер, знающий ту как едкую и острую на язык, видел в ней слабую зареванную девчонку. На последнее мыслей Бэриш не хватало, как и недоставало их, чтоб сформулировать даже просьбу уйти или хотя бы дать ей минутку. Минутки бы не хватило, да и получаса мало, когда ты оплакиваешь единственного родного человека. Когда ты остаешься круглой сиротой, будучи уже не таким и ребенком, как когда умерла мать, но ощущая, как безопасный мирок из родительской заботы рушится тонким стеклом разрезая внутри все. Этих шрамов не вытравить, не выжечь огнем, они будут продолжать болеть еще долго после.

И пока она судорожно собирается, пытаясь успокоить дыхание, хотя бы что-то сказать, не замечает даже, что он давно стоит перед ней, лишь ловя тот момент, когда сжимает в объятиях - дышать становится еще труднее. Поднять головы теперь уж и совсем сил нет, давясь в беззвучной истерике, когда и вдох размеренный сделать нет возможности. Ощущая прикосновения - осторожные, но с таким невыносимым желанием оградить, не замечая даже, что рубашка его уже в слезах, изрезавших щеки горячими солеными дорожками. И имя ее, что заставляет вздрогнуть в этих руках, когда сердце и так заходится бешено, да так, что комком к горлу подступает - еще один всхлип без шанса даже набрать в легкие хотя бы еще немного воздуха, который с режущей болью покидает грудь. Только цепляться пальцами, но уже не за углы - за хлопок рубашки, безнадежно испорченной слезами.

А Сэлвин - у Клементины просто нет сил даже удивиться этому - не бросает ее, неспособную разрушить эту череду громкой тишины из всхлипов и невыносимо больных выдохов, с которыми, кажется, должно прийти облегчение, но не приходит совершенно ничего, кроме зябкой пустоты и ощущения тепла чужого тела, совсем рядом. Он говорит что-то, она даже силится понять, но слова  так смазываются в сознании, словно то, что говорит, и то, что делает, входит в конфликт друг с другом.
Он был хорошим человеком.
Был.

Бэриш упирается лбом ему в грудь, давясь очередной волной едва сдерживаемых рыданий. Хорошо, что он хотя бы не видит ее заплаканного лица, - но и эта мысль, едва вспыхнув, гаснет в эмоциональной буре, которую приходится пережить, цепляясь за единственный спасительный круг в океане боли и всепоглощающей темноты отчаянья - цепляясь за Оливера Сэлвина.

И когда он отстраняется, заставляя ее вновь ощутить эту беспомощность и полнейшую разбитость, словно она сама - тот стакан, вдребезги рассыпавшийся меж пальцами совсем недавно, Клементина лишь цепляется пальцами, все еще неспособная отпустить, чтоб внезапно заставить посмотреть в глаза - и Бэриш едва может выдержать этот взгляд, вынести прохладные касания к горячим мокрым щекам:
- Ты же сильная, а плачешь, как девчонка, - она пытается улыбнуться, но выходит только уголками губ, и прикрыв глаза, потому что на тех опять выступают слезы, скатываясь по скулам. Разве она не девчонка? Теперь уже, видимо, совсем нет. Но пока груз проблем не успел в полной мере свалиться на рыжую голову, Бэриш чувствовала себя именно беззащитной девочкой, оставшейся в полном одиночестве.

— Он был хорошим человеком, я уверен. Иначе бы не воспитал такую дочь, как ты, — не открывая глаз, она кивает, пытаясь успокоить дыхание, но совершенно не контролируя, как пальцы захватили в плен ткань рубашки, так и не желая выпустить. Опускает взгляд, хватая побольше воздуха, чтоб задержать в легких - те ссаднили уже не так неистово, позволяя даже перестать заикаться в припадке немой истерики.

- Оливер, - она облизывает сухие искусанные губы, пытаясь совладать с чуть охрипшим после слез голосом, - останься, - слова даются тяжело, и сама слышит себя глухо, как сквозь вату. А может и голос просто такой - впору испугаться. - Пожалуйста, - почти одними губами, без интонаций мольбы, потому что Бэриш никогда ни о чем не просила столь исступленно - обычно брала сама без просу, но звонко и цепко - как пальцы, что все никак не могли отпустить.

Отредактировано Clementine Berish (20.02.2017 13:37:08)

+2

6

Всё предельно серьезно,
Ведь ты из тех, что смертельно опасны.
В сердце больше борозд чем от оспы,
Оставишь последствия злей, чем от астмы.

Сейчас она такая хрупкая. Маленькая. Кроткая девочка, смиренно кивающая в такт произнесенных слов. Видно, как она, отчаянно пытаясь улыбнуться одними лишь уголками губ, с трудом сдерживает очередной приступ истерики, в которой утопала ещё несколько мгновений назад. Своими тонкими пальчиками Бэриш крепко цепляется за рукава его рубашки, используя его, как спасательный круг от бездны собственного отчаяния, тяжело и надрывно дышит, будто едва коснулась финишной ленты в заплыве на длинную дистанцию.
И даже держа её за плечи, Оливер бессилен в порыве своих чувств и с трудом пытается собраться с мыслями, найти причину, чтобы отстраниться совсем. Навсегда. Надеясь, что девушка успокоится, а хрупкая стена между ними, плавящаяся, как лёд, от горячего воска её слёз, спустя какое-то время вновь продолжит расти, ограждая себя пропастью. А пока можно спуститься на кухню, принести стакан воды, заодно разрывая ту самую паутину магии, что плетёт вокруг него ужасающее чувство влюблённости, не давая мыслить здраво, успокоить биение сердца и, наконец, прийти в себя.
Почти решается, понимая, что это правильно. Но совершенно теряется, шумно сглатывая, когда девушка просит остаться.
Пожалуйста.
Это не просьба - яд на концах раскалённых игл, пронзающих сердце.
- Останься.
Эта та самая удавка, затягивающаяся на его шее с неистовой силой, заставляя умирать в агонии систему собственных принципов, моральных норм и обязательств.
Простое "останься", когда он понимает, что эту партию уже проиграл, понуро склоняя голову.
Шах и мат, Оливер. Шах и мат.

И почему эта боль от эксперимента?
У меня даже нет воли быть непокорным.
Я не пойму от чего накрыло конкретно,
Но накрыло конкретно и похоже надолго...

- Куда я денусь, - он виновато пожимает плечами, с осторожностью протягивая руку к щеке девушки, чтобы убрать несколько прядей непослушных кудряшек от её лица. Подушечкой большого пальца с нежностью проводит по её губам, иссушенным от слёз, позволяя себе задержать пристальный взгляд чуть дольше дозволенного. И, стоя на краю, делает последний, маленький шаг в тёмную, влекущую его бездну, когда где-то в глубине сознания с пронзительным криком раненой птицы умирает отчаянная мысль о неправильности происходящего.
- Я никуда от тебя не денусь, - поясняет он, прикрывая глаза и шумно выдыхая. Не узнаёт свой голос. - Просто не смогу, потому что слишком давно тебя люблю.
И, обнажив свои чувства, ощущает, как лёгкие заполняет бессилие, как сердце замирает, пока яд по артериям и венам распространяется по организму, а в голове уже зреет осознание от глупости сказанного. Сказанного не к месту, не ко времени, не к этой жизни. Ведь перед ним Бэриш - смертельно опасная, ставшая навязчивой идеей в клубке нереализованных грёз его собственного мироздания.
Чувствует, как нарастает шум крови в ушах, когда пауза превращается в бесконечность и виновато убирает руку, чтобы привычным жестом оправить рукав рубашки, не встречаясь взглядом с девушкой.
- Я, пожалуй, принесу тебе воды. - Спокойное предположение, разрезающее остриём ножа тишину, что стелется ковром под их ногами, как будто и не было сказанного ранее, в тот самый момент, когда ужасающее безразличие уже засасывает по щиколотку, не давая сделать и шага.
А ведь Оливер её и правда любит. 
Что ж, ну хотя бы попытался, наконец обнажая всё то, что творится на душе мучительно давно. Жаль только, что не становится легче.
Не ко времени, Оливер. Не к месту. Не в этой жизни.
И рубашка безнадёжно испорчена, тогда как слёзы девушки впитались в кожу, достигая сердца.
Торжествуй же траур по мёртвым, торжествуй и по живым, сгорающим в агонии собственных чувств.

Отредактировано Oliver Selwyn (23.02.2017 09:38:40)

+3

7

Он колеблется, да и откровенно, его ли проблема - рыжая, утопающая в пучине жалости к себе. Отчаянными движениями хватающаяся за все, что окружает. Разнося вдребезги мир свой и восстанавливая его из пепла. Будучи силой разрушительной и созидательной одновременно. Кто право дал ей, тащить его в эту пучину за собой? Позволил ли?
Клементина не хочет думать о подобном, винить себя и оправдывать других. Она лишь пытается удержаться на плаву, как утопающий выныривая из-под накатывающих волн, что с головой погружают под воду. Пытается надышаться - но не может.

Хотя бы потому, что хлопок между пальцами скользит ощущением чистоты - всего пару секунд осязаемой под ними. И в каком-то ступоре она вскидывает подбородок, совершенно не понимая его спокойной уверенности. Не впервые мир доказывал ей, что люди уходят и приходят, навек или наверх - как повезет, но парадоксальная уверенность в собственном одиночестве и беспомощности сейчас в голове у Клементины сталкивалась с параноидальным страхом, порождая еще больших хаос. До дрожи - чтоб не оставил, не ушел сейчас; холодным цинизмом где-то намного глубже - что все уходят. Откуда такая всепоглощающая уверенность, твердость? И мягкость - касаний, едва ощутимых, но обжигающих прохладой, остающейся после. Припечатывающих нежностью на грани какой-то еще более грустной обреченности, когда всего слово - и сердце, кажется, замирает, оставляя узкую полосу кардиографа с неприятным писком. И надышаться теперь - задание невыполнимое в принципе: едва замечает, что воздух заканчивается, от того, что неожиданно забыла сделать вдох.

Моргает, до конца не осознавая реальность происходящего. Через долгое мгновение до Бэриш доходит, и она сама опускает взгляд, а с ним и позволяет отстраниться. Потому что слова дребезжат, не покидая стен ее комнаты, не даруя спокойствия или безопасности. Вынуждая ответить, но разве может она что-то сказать, глотая лишь воздух.
Не к месту, но если и можно выбить почву из-под ног, заставив хоть немного переключиться, то Оливер сделал все для этого. Окружающая действительность кажется каким-то сюрреалистичным фильмом, а Клементина - немой рыбой, которая и сказать ничего не может, ни сделать - лишь по течению плыть. Неправильно. Иррационально.

С каждой секундой молчания горечь и вина внутри все больше вплавляются одна в другую, чтоб не дать, не позволить ей ни отпустить шутку - а ведь прежняя Клемма именно это и сделала бы, - ни ответить. Ведь он ожидает ответа? Быть может, тот был бы, а может даже Оливер давно знал, чего ждать, просто не хотел брать на веру. Теперь же, когда грудь сковала скорбь, желтой рукой сдавив горло, не позволяя даже помыслить о том, чтоб сказать что-либо, Бэриш оставалось лишь дать ему время загладить эту неловкость. Всего какие-то пару секунд тишины, которые могла бы пережить ранее.

Истекающие секунды же были неумолимы и беспощадны для Сэлвина. Она качает головой:
- Нет, не нужно, - едва слышно вздыхает, закусывая губу. Понурые плечи так не идут ей, самой костлявой, как коршун. Не поднимая глаз, поскольку неуверенна даже, сможет ли сейчас так же метко подобрать слова, видя даже невыносимой игру в таких условиях, хотя и всегда принимала правила.

До него - какой то шаг, расстояние, преодолеть которое хватает и мига, но решительности для шага вперед не наберется за все существование галактик. И рубашка, и правда, пахнет ледяной свежестью, когда пальцы проходятся по ней, а Клементина жмется ближе - глотая оглушающие удары сердца и пытаясь унять легкую дрожь от своей смелости.
- Просто не уходи, ладно? - не встречаясь взглядом, куда-то в белоснежный хлопок. Прекрасно понимая, что подписывает смертный приговор им обоим, но все же решаясь, разбиваясь на еще тысячу и один осколок и обнажая последнее. - Не оставляй меня одну, - она почти глотает "сегодня", потому что отпустить вряд ли сможет - кровь уж слишком норовливлива

+3

8

Я укушу тебя в губы, забью тебя в угол
И буду без разрешения рядом.
Так надо, не спрашивай, если погода плохая,
я буду тебя греть...

Это мог быть совершенно обычный день, вторую половину которого Оливер провёл бы в поместье, уютно устроившись в глубоком кресле и стараясь не допускать мыслей о том, что могло бы быть, если...
То самое "если", тонкими свёрлами входящее под кожу, как в масло, чтобы потом убивать изнутри потерянными возможностями, домыслами и желаниями. Ведь упущенные варианты развития событий всегда невидимой тенью оплетали его сознание, не позволяя выбраться из этой паутины, раз за разом подкидывая всё новые моменты и пирамиды предположений.
Так и сейчас, когда Оливер отчаянно пытается найти возможность, чтобы собраться с мыслями и проглотить застрявшие в глотке слова, столь жизненно необходимые, чтобы выиграть время, возможно объясниться, уверяя себя и Бэриш в неправильности уже произнесённого.
Но, что сказано, уже  не воротишь, и потому Оливер так старается отстраниться, вновь выстроить тонкую, но крепкую стену, способную помочь сдержать необходимую дистанцию и сберечь от необдуманных поступков, от манящего взгляда Бэриш и  её слёз, прожигающих сердце и разум.
И он прекрасно понимает, что спустившись на кухню, уже не вернётся, гонимый постыдным осознанием совершённой ошибки, словами, сказанными не к месту и не к благоприятной поре, и потому так тянет и без того упущенное время, когда не видит реакции Бэриш, лишь скользит взглядом по её понурым плечам, выхватывая детали, которые обязательно увидит во снах.
А спустя мгновение, хмурясь, осознаёт, что успел потерять нить слов Клементины, поздно улавливая, что та качает головой и кусает губы. Шумно выдыхает и прикрывает глаза, чтобы собраться с мыслями, когда понимает, что теперь девушка находится в невыносимой близости, прижимается к нему так, что начинает кружиться голова.
Не оставляй меня одну.
Он внимательно вслушивается и не может поверить словам, которые поначалу не желают поддаваться никакой логике, не служат желанным ответом, лишь усыпляют бдительность, заставляя захлёбываться в очередном приступе нежности.
Приступе, из-за которого сердце начинает биться чаще, и Оливеру приходится жадно хватать губами воздух, чтобы не задохнуться, и в нерешительности вновь обнимать хрупкое тело, которое просит не уходить.
- Не оставлю. - Он кивает, хрипло произнося простые, но дающиеся с трудом слова.
Легко, едва касаясь, ведёт ладонью по рыжим волнам, спускается ниже, чтобы подушечками пальцев провести по тонкому шву платья и, наконец, коснуться губами макушки девушки, вдыхая давно полюбившийся аромат.
Сам не понимает, что делает, когда легко подцепляет Бэриш за подбородок, с осторожностью находя её губы своими, чтобы впоследствии с горчайшей иронией прошептать:
- Что же ты со мной делаешь, Бэриш?
И Оливер знает, что теперь эта девушка - его персональное проклятье, губы которой солоны от слёз. Решает для себя, что пробираясь между десятками возможных "если", уже не пожалеет о совершённом, потому что ради этой минуты мог бы отдать многое, позволяя сердцу брать вверх над разумом, доминируя до тех пор, пока кровь не зашумит в ушах, а сердце не перестанет биться.
Пожалуй, он слишком долго ждал этой возможности, чтобы сейчас, поддавшись внутренним принципам, отступить назад, вновь собирая по крупицам самообладание, вспоминая о традициях и огромной пропасти, которую собственноручно вырыли, отгородившись от остальных, чистокровные.
И именно перед Бэриш он обнажает свою душу, наступая на горло своим принципам, чтобы никогда больше не выпустить её из своих объятий в попытке защитить.
- Ты не одна, слышишь? - Наслаждается гладкостью её кожи, когда пальцы скользят по щеке девушки. - Я всегда буду рядом, помогая и оберегая тебя.
Достаточно честно, чтобы растянуть губы в попытке улыбнуться и с проснувшимся интересом взглянуть на Клементину, ставшую поистине важной в этой череде абсурда.

Отредактировано Oliver Selwyn (24.02.2017 10:24:45)

+3

9

иду я без оглядки по высокой траве
туда, где отболит боль
система перегреется и даст сбой
где мне стоять за тобой?
ты знаешь, мне всегда стоять за тобой

Есть вещи, которые заведомо не готов себе позволить, даже мысленно останавливая себя за шаг до пропасти, за секунду до падения. Обычно они - как программа самоуничтожения - не добраться через все предохранители и выбитые пробки души. Не запустить, потому что мигает красным маячком тревоги. Но в жизни часто происходит то, от чего оправиться куда сложнее, что навсегда закрывает одну дверь за человеком, открывая другую. В момент же, когда вечность тянется секундами, в этом "между", ты окунаешься в беспроглядную тьму, без ориентиров и знаков, без надежды на то, что на жизнь прольется свет.

Все в жизни пережить можно, кроме самой конечности этой самой жизни. Потому что когда оказываешься слишком близко к краю, после вытравить это понимание из головы невозможно. И потому хватаясь за соломинку, за то, что никогда бы не могла позволить себе ранее, да и в жизни вообще - хорошо памятуя о том, что Селвину предначертана другая, и зная, что кроме времени не выиграет ничего - закрывает глаза на все сомнения и убеждения. Потому когда прижимается - дыхание перехватывает в немом ожидании, и время, как в старой японской пытке, кап-кап водой на макушку с каждой секундой. Страшно. От быстротечности жизни, что сквозь пальцы - и за хвост не словишь. От темноты и всепоглощающего холода, когда непонятно, куда идти и за что держаться, ведь мир изрядно кренит, и единственно важным видится хотя бы не упасть на колени. От ужаса и понимания, что давно уже потеряла и его, да что там потеряла, права никогда не имела. Острого, как режущее по коже - горечью и виной перед ним за то, что и сама использует этот момент слабости. Не раньше, когда всеми силами запрещала думать о подобном, не после, когда, всем понятно, он и в сторону ее взглянуть себе не дал бы. Сейчас. Когда все карты брошены, все чаши разбиты.
Потому и дрожью пронимает под его пальцами, неспешно спускающимися по платью. И сделать глубокий вдох отчего-то не выходит. Куда подевалась строптивая девчонка, ежом сворачивающаяся в чужих руках - колючки одни? Оливер говорит то, что ей нужно услышать, если задуматься, он ведь всегда это делал - шпильки острые или же короткие слова поддержки.

Замирая в немой тишине - гулкой, когда кажется, и сердце не бьется, только пальцы немеют, а внутри холодеет от ощущения дыхания на губах. И лишь потом дрожащим вдохом, судорожным, потому что пытается привести скомканный мир, - где нет места дому, нет места трауру и безмолвию, только ему и ей, - в подобие чего-то реалистичного, осязаемого, имеющего звуки и формы.

То, чего делать не в праве, - на языке горчащее, такое же, как эта нежность, которую он может себе позволить, а она - отказывается. Хотя бы потому, что неприятно тянет шею строгий ворот все того же черного платья. Но этой аккуратной и осторожной нежности невозможно не поддаться, закрывая глаза и ощущая, как сжимается что-то внутри, как неистово сердце стучит, а Клементина все так же забывает на втором такте вдох сделать, и этот прерванный вальс все продолжается.

Рыжая кладет свою ладонь на его, словно пытаясь запомнить, запечатлеть эти несколько минут в памяти, оставить это касание себе, урвав у времени немного песчинок, проскользнувших в горлышко часов.
- Всегда? - она пробует это слово на вкус - звучит отнюдь не конечно, как жизнь. Звучит обманчиво, но нужно. Именно так ведь, Оливер говорит то, что ей так хочется услышать, - Когда-то ты, или какой-то другой Сэлвин, это не важно, правда, заберет у меня кольцо, - ведь поисковые заклинания никто не отменял, а уж ритуалы на крови у чистокровных... даже не хотелось думать об этом, - и тебе придется жениться на той... как ее? - Бэриш даже не хочет вспоминать имя, просто отметая его из памяти. - У нас нет всегда, Оливер. Нет и никогда не было этого всегда, - она все так же не отнимает его руку от щеки, хотя и говорить это горько и неправильно, ведь этого рыжая совсем не хочет слышать. Именно потому и говорит. Как раз поэтому.
- Есть только "сейчас". Может "сегодня" или "завтра", но уж точно не "всегда", - говорит это с горчащей лаской в голосе, с сожалением обреченного, смирившегося с тем, что ждет его. У многих в этом мире нет и "сегодня". Быть может им все же несказанно повезло иметь хотя бы это. А может, лучше бы его и не было. Но Клементине так нужно было это "сегодня".

+2

10

Я с тобой!
Улыбаются улицы.
Я с тобой!
Волны берегу шёпотом.
Я с тобой!
Наше небо волнуется.
Я с тобой!
Пропади оно пропадом...

Зачем она это делает?
От непонимания предательски сжимает горло, когда ещё с минуту назад Оливеру, едва начало казаться, что вот она - желанная отдача. Что Бэриш, наконец, позволяет к себе приблизиться, сознательно раскрывая объятия, неумело отвечая на поцелуй и, тем самым, убеждая его, что ещё возможно преодолеть пропасть, разделяющую их, в глубине которой плещутся беспочвенные обвинения, общественное мнение и всё то, что оплетает чистокровные семьи невидимой паутиной, заставляя держаться друг за друга и испытывая ужасающий страх даже при мысли сделать шаг в сторону. А ведь на мгновение поверил, что достаточно просто заручиться поддержкой друг друга, наплевав на принципы и с головой утопая в том переполняющем его чувстве нежности, осознавая, что, наконец, кому-то действительно нужен не из-за своего статуса, фамилии, связей. Что он - не очередная отписка на чистокровном гобелене, которую так старательно выводят судьбоносные нити, укрепляя древние связи.
Только иллюзии рушатся, как карточный домик. Каждое слово Бэриш возвращает в раздражающую реальность, от которой, оказывается, невозможно укрыться даже в собственных мыслях. Щенку вновь указывают на его место. Теперь та, от которой он в последнюю очередь ожидал подобного удара наотмашь, наивно размечтавшись о возможной взаимности.
Глупый щенок.
- У нас нет всегда, Оливер. Нет и никогда не было...
Не это он хочет услышать в ответ, когда на губах всё ещё теплится сорванный поцелуй, когда он всё также ощущает лёгкость прикосновений девушки, в тот самый момент, когда та вскрывает его, словно магловскую консервную банку,  припоминая помолвку, кольцо и всё то, что тянуло его ко дну, цеплялось за щиколотки, не давая вдохнуть полной грудью. Всё то, от чего он пытался скрыться, заметив спасительный огонёк в лице Клементины и потому отдавая ей своё сердце.
И что теперь?
Шумно выдыхая через нос, от тщетно пытается выбраться из собственных иллюзий, в очередной раз чертовски сожалеет о сказанном и медленно идёт ко дну под тяжестью обид и непонимания.
У них есть только сегодня, о котором и говорит обречённо Бэриш, не давая возможности подумать о будущем, заверить уж если не её, то самого себя, что всё ещё можно изменить.
И почему-то глотает слова о сорвавшейся помолвке из-за очередных новостей об отце-алкоголике, из-за позорящих их слухов о происходящем в другой ветке, где та самая Лантана - мачеха Клементины - одним нажатием своей острой шпильки втоптала в грязь историю семьи Сэлвинов, уходя из семьи и путаясь с полукровкой. Где сам Оливер теперь желает поступить также, но получает отпор.
Возможно, это правильно? И ему остаётся лишь молча проглотить обиду, наступить на горло собственным чувствам, всё-таки подумав о семье и попытавшись наладить отношения с теми же Роули. А лучше запросить помощи у Яксли, в которой, оказывается, так нуждается, отравленный ядом рыжеволосой фурии.
- Знаешь, а ты права.
Слова срываются сами собой, наполненные безразличием, в попытке остаться безучастным. Он убирает руку, отстраняясь и небрежно поправляя воротник рубашки. Зло поджимает губы, когда осознание отбойными молотками выбивает из его головы последние обрывки в клочья разодранных иллюзий и счастливых надежд.
Он всегда был скован по рукам и ногам отсутствием самостоятельности, где даже работа привела его к предательской измене и паскудному служению тем, кто незримыми нитями давно опутали всё министерство и общество, стремясь к власти. Где Оливер Сэлвин - очередной выродок общества, пресмыкающийся перед силой, забывающий об истинных ценностях в приступе страха за собственную жизнь. И понимает это только сейчас, стоя рядом с Бэриш, с которой почти три года пытался быть рядом, сгорая от постыдных желаний пересмотреть всё своё мировоззрение, едва добившись взаимности. Которая давала надежду, что в этой жизни он всё ещё может быть свободен, сбрасывая с себя все узы ответственности.
Глупый, наивный щенок. 
- Есть только сейчас, - он кивает, без возможности подавить в себе желание высказать негодование и выплеснуть, наконец, эмоции. - Потому останусь до утра, как обещал. Но потом уйду, работа, знаешь ли. Да и то самое "сейчас" подойдёт к концу, ведь ты сама говоришь, мне пора возвращаться к чистокровной жизни, оставляя тебя наедине с твоим эгоизмом и, по всей видимости, искрометным желанием держаться от меня подальше, утопая в наслаждении от собственного одиночества. Мне чертовски жаль, что я раскрыл перед тобой свои чувства, надеясь, что это поможет изменить твоё отношение ко мне. Ты не тот человек, от которого вообще возможно получить взаимность хоть в чём-то, кроме желания унизить и наговорить гадостей. Видимо, это в вашей поганой магловской крови, а я и не заметил.

Отредактировано Oliver Selwyn (25.02.2017 15:10:29)

+4

11

это мой последний подарок -
рука занесенная для удара
не угадаешь, сталь или шелк
зачем ты пришел?
зачем
ты
пришел

Лучше бы он ударил ее. Честное слово, это бы было не так подло, как ушат ледяной воды, который вылил на голову, заставляя задыхаться. Чередой размашистых пощечин, после того, как попыталась объяснить, после того как вздрагивала силясь прийти в себя после первой за эти три дня истерики в его объятиях. От них невыносимо горели щеки и ныло что-то внутри, а Клементина, наверное, впервые за долгие годы не находила в себе сил ответить тем же. Не находила каких-либо сил: душевных ли, физических, чтоб выстоять перед этим накалом.

Права? Он так просто соглашается, а она почти чувствует это невесомое лезвие, вспарывающее грудную клетку, настолько острое, что болевые рецепторы сработают не сразу, и беспощадное, ведь скальпель хирурга не знает жалости.
Бэриш пытается хоть как-то объяснить то, что теряет всех в своей жизни, что так боится и его ухода, что почти смирилась с данностью, с этим страхом и немым ожиданием - ведь так правильно, и она даже не ждет, что по каким-либо соображениям он поступит иначе. Не то что не требует. Даже после всего сделанного и сказанного, и того, чего бы на самом деле хотелось ей. Ломает себя не единожды за сегодняшний день, не закрываясь привычно, а обнажая холодному ветру это неумелое желание объясниться, быть понятой наконец. И находя только подножку - иронично.

Оливер же лишь подтверждает опасения, жесткими и едкими комментариями напоминая - она та, кем является. И даже пытаться доказать ему нечто обратное - бессмысленно. Действительно, нет никакого всегда, он просто возьмет и уйдет - так же, как и все другие. Те, кто так и не научил ее открываться, говорить правильные и нужные вещи, объясняя, что чувствует сама. С кем не хотела учиться самостоятельно.

- Да, наверное именно так выглядит желание держаться от тебя подальше - когда ты все еще стоишь посреди моей комнаты после похорон отца. Именно так оно и должно выглядеть - наслаждение собственным одиночеством, когда единственный оставшийся в живых человек, которым ты дорожишь, отказывается понять тебя, - отказывается простить тебя? Потому что Бэриш уже не чувствует ничего, кроме всепоглощающей горечи и вины. Даже на злость и ту сил недостаточно - растратила, исчерпалась, как стеклянный сосуд - по дну шкребет. После этого выброса магического, после урагана - эмоционального, бессильных попыток, как рыба об лед бьющаяся, что-то объяснить, как-то подобрать слова - их так много в голове, но совсем нет на языке. Отец не учил ее быть ласковой, не учил словам любви и выражению привязанности. Лишенная этого с раннего отрочества, Клементина даже не помнит, чтоб он обнимал ее за последний год, да и сама сторонилась такого выражения чувств собственных. И сейчас, получая оплеуху от Оливера, когда медленными маленькими шагами - пальцами по рубашке, невыносимой близостью, от которой голова кружилась - слишком много всего за один день, пыталась что-то изменить, как-то приблизить, ощущала себя так жалко за эти неумелые попытки.

- Ты, несомненно, прав, я могу лишь унижать и говорить гадости, - практически молить остаться и жаться доверчиво, хотя и "Клементина, ты ведь сильная девушка". От того, как все это звучит ее мутит, потому приходится перевести дыхание и не смотреть, ни в коем случае не смотреть ему в глаза. - И когда пытаюсь объяснить тебе - человеку, которого так давно люблю, что... - так боюсь потерять его? Или уверена в том, что уже потеряла? - что пугает меня, - она делает глубокий вдох, потому что где-то в середине фразы забывает дышать, понимая, что сболтнула лишнего, но какая к черту уже разница. Он ведь и так знал. Должен был, у него же не было других вариантов, почему все так. - Этот человек жалеет, что вообще заговорил о своем отношении ко мне, - скомкано, запутано. Она и сама, почти остолбенело замерла от того, что он сказал, не в состоянии что-то противопоставить этому отчаянью и боли, с которой слова разливались внутри. Снова.

- Видимо, дело действительно в моей поганой магловской крови, в неспособности ни на что, кроме того, что ты сказал, - усмешка выходит кривой, - а теперь уходи, Оливер. Ты же все равно собирался уйти, - она резко разворачивается, потому что не может больше ему позволить видеть, как на глазах опять выступают слезы, закидывает голову выше, чтоб опять блестящими дорожками не текли по щекам. Чтоб закусить губу и проморгаться, в защитном жесте обнимая себя за плечи и не видя, как он повернется спиной.
Все они поворачивались спиной. Лучше б он ударил ее, в самом деле.

+5

12

Слова, слова немов вуаль.
Там, де тонка діагональ
Pвучить кришталь.
А ніч летить туди у даль,
Не залишаючи для нас
Ходів на жаль...


Почему нельзя повернуть время вспять, легко доставая из кармана маховик времени? Всего оборот или два, чтобы вновь оказаться на кладбище и, предвидя будущее, просто промолчать этим вечером, глотая острые, как свёрла слова, задыхаясь под тяжестью эмоций и недопонимания. Промолчать, чтобы сейчас не чувствовать себя виноватым, готовым провалиться сквозь землю, едва Бэриш, наконец, признаётся. Гарпуном цепляет за совесть и тыкая, как слепого щенка, не в слова, а в жесты и действия, которые Оливер расценил по-другому, диаметрально противоположно, не почувствовав сердцем и думая только о себе, своих чувствах.
И он почти слышит, как хрустят позвоночники снежинок под ногами, нарушая гнёт мертвой тишины, как скользит взглядом по свежей надписи имени того, кто был для Бэриш самым дорогим человеком, как мысленно обещает ему заботиться о Клементине. И что теперь? Теперь она содрогается от беззвучных рыданий, отворачиваясь, кажется, забывает дышать, прося лишь об одном. Но на этот раз честно - просто уйти.
Только Оливер не чувствует своих ног, они потонули в ворсе ковра, не давая сделать и шагу к двери.
А слова о том, что у них нет будущего - всего лишь глубинный страх. Тот самый, которым уже три года давится сам Сэлвин. Тот, разрывая грудную клетку и обжигая лёгкие, прожигает дыру в сердце раскалёнными иглами сомнения, не давая увидеть благополучного будущего. Этот омут слишком тёмен, чтобы, заглядывая в него, попытаться увидеть дно. Но и в нём отражаются звёзды, дающие надежду на лучшее. Именно их Оливер с такой лёгкостью превращает в крошево, бросает под ноги, в очередной раз напоминая Бэриш о том, кто она есть. Проклятый статус, удавкой брошенный на шею, глупое оправдание перед самой девушкой, когда кажется, что он сходит с ума, потому что жизнь неумолимо начинает походить на цирковой балаган, устроенный им же самим. И что же ему мешало просто заткнуться? Выдрать из глотки язык, но не допустить подобного исхода событий.
И потому он сжимает руки в кулаки, пытается проглотить вязкую слюну, чувствуя, как вместо недавней ярости со всех сторон подступает паника, протискиваясь к свободному месту. Делает шаг в сторону Бэриш и осторожно кладёт ладонь поверх её локтя, вновь ощущая тепло её распалённого тела, прислушиваясь к хриплому дыханию и стуку израненного сердца.
- Клементина, я... - он поджимает губы, пытаясь тихо прояснить происходящее, чувствует, что не может найти подходящие слова и потому вымученно выдыхает единственное: - Прости.
Выскребает из себя последние крупицы смелости, которую прятал под личиной безразличия и фальши, под колкостью своих слов, чтобы попытаться вернуть то, что уже не соберешь, что хрустит под ногами, как те самые позвоночники снежинок на кладбище. Теперь это кладбище упущенных возможностей, свежие могилы на котором выкопал сам Оливер.
Поворачивает Бэриш лицом к себе в отчаянной попытке заглянуть ей в глаза, но лишь наблюдает, как та скользит взглядом по вороту его рубашки, горлу, пуговицам. Набирает в грудь побольше воздуха, чтобы взять её лицо в свои ладони перед тем, как попытаться оправдаться, хотя и прекрасно понимает, что подобные высказывания не прощают.
- Я просто не понял, что ты можешь испытывать тот же страх, преследуемый и меня день ото дня. Твои слова показались мне уже выверенным решением, где я нужен тебе только сейчас без возможности вместе заглянуть в будущее. Я не прав, раскидываясь словами о вечности, но я действительно этого хочу, и впервые мне плевать, что подумает общество, просто будь рядом.
Практически задыхается от собственных слов, проводя пальцами по непослушным, но столь полюбившимся рыжим прядям, осторожно заправляет их ей за ухо, чтобы легко скользнуть ниже, чувствуя, как под подушечками пальцев с бешеной скоростью внутренние часы отсчитывают жизненный цикл.
И, не давая отстраниться, сказать ещё хоть слово, вновь прижимает девушку к себе, легко касается губами её виска, покрывает отчаянными поцелуями тонкую кожу, чтобы затем потонуть словами в рыжих волнах её волос:
- Пожалуйста, прости. Я просто не представляю, что буду делать без тебя.
Сэлвин прекрасно знает, к чему приведут подобные перемены, как желающие сожрать, содрав с него шкуру, совсем скоро выстроятся в очередь, оскалено выплевывая отвращение, едва он сделает шаг из своего привычного мира туда, где властвует страх неизведанного. Но готов пойти и на это, если Бэриш будет ступать рядом, крепко сжимая его ладонь.

Отредактировано Oliver Selwyn (26.02.2017 04:30:26)

+5

13

кто грядет за пургой из обители молний, тот единственный мог бы проникнуть за край.
так гряди из-за гор, из-за бурного моря, и у этого мира ее забирай, и навеки ее
забирай! забирай! пропади оно пропадом!

Минуты текли, когда Клемм давилась этими слезами в попытке не дышать, чтоб не накрыло новой волной на его глазах. Отсчитывались шумом крови в ушах, что гнал в систолах и диастолах стук по тончайшим венам. Срывающийся. Оглушительный. Ведь когда не дышишь, разве слышишь? Когда совсем не дышишь.

Время тянется, а чужие пальцы обхватывают предплечье - не содрогнуться бы от этих прикосновений. Потому что еще немного, совсем малость, и ее самой уже не станет. Что не смогла закончить магия, вершил и сам Сэлвин, потроша ее до точки. До последнего знака нечитаемого, едва ли понимая, что порхающим лезвием, чей край слишком тонок и остр, разрезает до самого живого. И нет сил защищаться, когда выжата морально и магически - даже защита дома не срабатывает ведь - он смог зайти без стука. И резать - лишь правдой, последним оружием.

Он вышкребает это "прости" из самого дна собственных легких, на последнем выдохе, что слышен этот тяжелый безвоздушный хвост, тащившийся за словом, молчаливый и до безумия эмоциональный - бьет по ушам гораздо сильнее слов.
На ноте этих эмоций пытается развернуть к себе, но Бэриш скользит равнодушным взглядом по стройному ряду пуговиц его рубашки. Неспособная уже как-то отреагировать, проглотившая всю соль и собравшая последние силы в кулак. Совсем не ожидает, что прикосновения ладоней застанут врасплох, а сердце совершит новый кульбит. Взгляд лишь опуская - не может больше в глаза ему смотреть, нет, не после того, что сказала. Да и разве Клементина она после этого? Да хотя бы после всего этого вечера, когда сама не своя, что боль потери  смывает какие-либо упоминания об окружающем мире и том, какой ее привыкли видеть. Не живущей со "страхом, что преследует день ото дня", лишь с "желанием унизить".

Слова льются вязью, путаются, как его пальцы в рыжих распущенных волосах - она прикрывает глаза уже спокойнее. Просто вслушиваясь. Позволяя. Оставляя за ним возможность объясниться, на деле лишь все запутывая, ведь как быть дальше - неясно. Позволяя себе в первую очередь просто молчать, ведь каждый раз "ее поганый рот" - да-да, "ее поганый рот"- что-то да портил, независимо от того, во благо ли сказанное было, или во вред. И Бэриш молчала, дабы не усложнять то, что и так в узел гордиев сплетено. Тишина звенела на кончиках пальцев, от чего так громко четко слышен пульс - ее и его - почти осязаемо - так близко. Не оставляя шанса отстраниться - ее сил бы не хватило вывернуться из цепких рук. Даже норова уже недоставало, отвернуться чтоб.

И горячим дыханием по коже, от чего вдохи становились такими странно прерывистыми и взволнованными, царапающими изнутри легкие, разрывающими грудную клетку, не способную раскрыться больше своих двенадцати пар. От чего, и без того сбитая с толку и потерянная на волнах эмоционального океана, Клементина, казалось, лишь опять и опять обращалась к тому, что было дорого и еще не было разбито - к Оливеру Сэлвину, который все еще твердо стоял посреди ее комнаты.

- А такое ощущение сложилось всего минутами ранее, что как раз вполне наоборот, - немного погодя звучит усталым голосом. Ее улыбка вымученная и какая-то даже извиняющаяся. Для рыжей редкость, кому-то так улыбаться: с нежностью, что ли - она пытается вспомнить, как это зовется у нормальных людей. У Бэриш совсем не получалось шутить в подобных ситуациях.

- А что будешь делать со мной... знаешь? - упираясь все так же лбом ему в плечо, она задает глухой вопрос, поднимающий снова эту болезненную тему, но уже гораздо менее уверенно, проходясь пальцами по его рубашке, собираясь с мыслями и все же заглядывая в глаза. - Хотя если... не отвечай, - качает головой, тут же спохватываясь - даже куда большую. Иногда Бэриш действительно стоит заткнуться, опасаясь задеть кого-то очень важного, но такому Клементина не обучена, к великому сожалению окружающих.
- Лантана не вернется сегодня, скорее всего, - она пытается сменить тему, чтоб не вводить в еще больший конфуз. Быть может, она не вернется и завтра. И послезавтра. С нее станется - Клементина знала свою мачеху и ее маниакальную тягу к работе, что уже говорить о стрессе, когда хочется еще больше забыться, отрезая себя перьями и письменными столами, колонками и фоторепортажами от реальной жизни.
- Мне страшно оставаться в этом доме одной, - рыжая ежится, словно от холода. Пусть по комнатам и не гуляла смерть, смрадом своего дыхания обжигающая ноздри, но все вокруг напоминало о покойном и это угнетало. Не говоря уже о мертвенной тишине, царившей во всех комнатах. Тут мог бы быть Питер, сын Лантаны, но его из Хогвартса не вызвали, а у Клементины друзей, готовых поддержать, а не подсунуть ящик с гноем, увы, было не так и много.

кто летит за пургой из обители молний, тот единственный в силах шагнуть через край.
так гряди из-за гор, из-за синего моря, и у этого мира меня — забирай эту ложь,
горе, нежить и небыль, я стеклянный сосуд со свечою внутри;
мы отвержены — что ж, упади же из неба и у этого мира меня забери!

+3

14

Надо ли?
И даже если казаться слабыми,
То только вместе с любимой рядом быть,
И на рассвете делиться планами…

А такое ощущение сложилось всего минутами ранее, что как раз вполне наоборот.
Нет, теперь он ничего не испортит, страдая от непонимания, когда вслушивался и верил словам, совершенно забывая, что иногда они бесполезны. Сплетаются в тонкую паутину, липнут к коже, не давая смотреть на вещи ясным взглядом.
Но Бэриш улыбается. И эта нежность, таящаяся в уголках её губ слишком прозрачна и хрупка, будто морок, который и без того овладевает сердцем Оливера, едва его рука скользит снизу вверх, подушечками пальцев пересчитывая позвонки, чтобы упереться в застёжку платья.
И именно в этот момент она спрашивает о том, что будет дальше. Спрашивает, но не требует ответа, припоминая о Лантане, о которой Оливер тот час же благополучно забывает, не акцентируя на этом должного внимания.
- Всё только с твоего согласия. - прерывисто выдыхает, чтобы не потонуть в водовороте, утаскивающим в его собственный персональный ад, когда Бэриш невесомо проводит пальцами по пуговицам рубашки, и немой ответ обжигает сильнее, чем раскалённые иглы, подпитывая его тайные грёзы, о которых он старался не думать, мысленно гнал их от себя, не желая поддаваться слабости тела.
Его взгляд темнеет, а дыхание становится болезненно учащённым, ведь реальность начинает медленно осыпаться к ногам, путаясь в глубоком ворсе ковра, уступая место желанию и мечтам, сопровождаемых лёгким отзвуком скользящей вниз застёжки. И хватает мгновения, чтобы настойчиво сорвать с ей губ давно принадлежавший ему поцелуй. Цепкими пальцами сминая ткань платья, чтобы, наконец, высвободить её из плена одежды, при этом не захлебнувшись от собственного безумия, переполняющего душу, когда чувствует всё ту же соль, которая сегодня становится неотъемлемой частью всего происходящего.
Он уже не может остановиться, спуская с поводка собственные непреодолимые, жгучие желания и инстинкты, мешкая в деталях, собственных пуговицах, запонках и застёжках, теряя время на необходимость, когда под Бэриш уже сминаются простыни, и неловкость ситуации облегчает лишь смиренный взгляд и пятна румянца на щеках, жар которого Оливер непременно соберёт губами, перед тем, как насладиться гладкостью её кожи, ощутить биение её сердца под собственной ладонью. Переплетать её пальцы со своими, притягивая ближе и чувствуя, как замирает сердце.
И он не понимает, что контроль над собой уже давно потонул в сбивчивом дыхании и блеске в глазах, запоздало спохватывается, когда после ощутимой нежности и осторожности прикосновений всё-таки срывается и неумело причиняет боль, стыдливо выдыхая бессмысленные извинения, тонущие в широко распахнутых глазах и тихом вдохе.

А уже после, когда напряжение постепенно спадает, а мир вокруг погружается в ночные сумерки, всё ещё не выпускает девушку из объятий, бездумно водя подушечками пальцев по её предплечью и прислушиваясь к спокойному дыханию. Не знает, где найти подходящие слова, чтобы не повториться в уже произнесённых обещаниях. Понимает, что не нуждается больше ни в ком, кроме той, чьи спутанные волосы причудливыми волнами играют наперегонки с тенями по измятой подушке, чьи веснушки он никогда не перестанет пересчитывать, сбиваясь со счёта и начиная заново. Кого никогда не отпустит, искренне сгорая от желания, чтобы часы в эту ночь остановились, давая им побыть наедине как можно дольше. Даже согласен на вечность, лишь бы терять себя в столь полюбившемся ему омуте голубых глаз.
Только устраивается поудобнее, ведет плечом, когда затекает без движения рука, чтобы, мягко улыбнувшись, в очередной раз скользнуть губами по виску Клементины, выдыхая:
- Ты ведь даже не догадываешься, как давно свела меня с ума. В тот самый миг, когда ощутил на себе твой надменный взгляд прибыв в гости к Сэлвинам, и как фатально потерялся, схватив тебя за руку, не давая упасть с тонкого парапета. Я ведь тогда чуть с ума не сошёл, злясь на тебя за это безрассудство, до сих пор с ужасом думаю, что было бы, помедли я ещё несколько секунд.
Умалчивает лишь о том, какими крепкими стали эти стальные нити, привязавшие его сердце к рыжеволосой бестии, до сегодняшнего дня порхающей в щемящей недосягаемости, чтобы затем одним взмахом своих ресниц окончательно заставить Оливера подавиться своими статусами и положением, пожрать его душу без остатка, являясь болезнью, от которой нет спасения.
Да оно и не требуется.
- Так зачем ты тогда это сделала?
И не стремиться услышать ответ, цепкими пальцами обхватывая хрупкое запястье и припадая губами к тонкой коже, чтобы вновь ощутить движение внутренних рек, сокрытых от глаз, тихо добавляя:
- Я знаю, что в ответе за совершённое.

+3

15

щось шепчеш зачаровано і тихо ти
той шепіт мою тишу синьокрає
і забуваю я що вмію дихати
і що ходити вмію забуваю

Как вальс: на сильную долю делая вдох и совсем забывая, что может дышать, на слабую. Чтоб вздрагивать едва заметно от непривычных касаний, теряясь от того, что голова кружится, пальцами впиваясь - устоять бы.
Не мня себя от дрожащей смелости, когда ответственность за выбор кладут к ногам - пожелай только. И вдох сделать уже ни сил, ни возможности - дребезжащей внутри звонкой тишиной, ибо выбор ведь давно сделан. Да и разве мог быть он иным, когда вместо ответа - выдох горячий в шею, когда под закрытыми глазами мир тенью дрожит от движения ресниц едва заметного.

И цепляться пальцами куда легче, когда мысли из головы сметаются одним порывом морозного воздуха - в котором ежится под его горячими ладонями. В котором открыться почти больно, опуская стены и постоянное желание защищаться. Болезненно, но необходимо, отдавая навыкуп последнее - где ни живого места - на искусанных губах, изъеденных солью, на чем-то куда глубже, где, кажется, уже и не осталось клочка, не изрезанного ножами, не колотого и едва ощущающего. Но парадоксально - реакцию ловя на малейшее движение, сторицей откликаясь, едва на ногах стоя. Невыносимо.
Что делает он с ней, когда реальность едва осознаваема гаснет за веками закрытыми разноцветными взрывами - вдохами, что такие громкие и так тихо приглушенные - прячутся в сгиб плеча, хрупкие - сломаются под напором, неуверенно робкие, но такие же отчаянно резкие. Испариной по коже отзывась ожогами. Горячо-холодно. И когда мир останавливается - пронизывающей болью, от которой сжимается внутри, ловя губами сухими воздух, утопая в сбивчивом шепоте. Череды слов - бессмысленных, но необходимых, теряющихся в переплетениях пальцев, потому что пока держит в своих руках, пока сжимает, так уверенно, в противовес всему звучащему, - не ускользнет, не потеряется.
Часто и болезненно - вонзая неосознанно короткие ногти в кожу, не понимая того, оставляя дорожку полумесяцев, что сотрутся из памяти, исчезнув, как следы на воде.

Успокаивая дыхание, ритм сердца, отбивающий по ребрам отчаянный канкан, и все же слегка вздрагивая - уже который раз под пальцами - ощутимой разницей прохлады и горячих едва осязаемых прикосновений, над самой кожей. Не поднимая глаз, особенно сейчас, полностью теряясь в реакциях собственных, не понимая, куда метаться, когда каждое легкое касание откликается громче слов, ярче слепящего света. И когда тишину разрывают слова, впечатываясь в сознание, загораясь перед глазами, у нее нет возможности скрыться в тенях скомканного одеяла, на гротескных гранях. Она, действительно, даже не догадывается- воспоминания смазанные и нечеткие, ведь все внимание приковано к мачехе, которую не желала видеть. С которой, как обычно, даже сейчас были отношения натянутые.
"Чуть с ума не сошел," - сердце, кажется, замолкает на секунду, проваливаясь в наиглубочайшую, будь что-то глубже Марианской, впадину. Ребячество на уровне игры в отсутствие самосохранения - Клементина едва усмехается, воспроизводя в голове этот вечер. "Зачем?" - качает головой, все так же прикрыв глаза. Не сейчас. Да и Сэлвин вряд ли сможет понять ее. Быть может, когда-то потом... Подбирает слова, но в голову не идет ничего подходящего, объяснимого и такого, что не приведет к еще большему непониманию.

- Я... кхм, - утопает в кружащих смыслах, так и не в состоянии объясниться, но отчетливо понимая, что так испугало ее  на башне, что так задело, заставив посмотреть на Сэлвина глазами совершенно иными. - Не сейчас, - трет напряженную от раздумий переносицу, - нет, не надо, - осознавая, как, наверное, ужасно выглядел для Оливера этот ее поступок. И как так же ужасно будет звучать объяснение, особенно вспоминая где они и почему. Прекрасно понимая неуместность того порыва, но желая лишь одного - искрящегося ощущения полета, перемежающегося животным страхом. Ведь Сэлвин был одновременно и похож на того, кто мог бы ее словить, и совершенно не походил на человека с подобными порывами. Ведь Сэлвин, как оказалось, мог не только ее поймать, но и удержать так надолго.

И тут же утопая в растерянности горячего дыхания и обжигающих прикосновениях губ, инстинктивно все же поднимая глаза от удивления и неожиданности.
" В ответе?" - склоняет голову, разглядывая его в немом непонимании. Ведь, как ожидала сама Бэриш, Оливер отнюдь не должен был произносить ничего подобного. Никто из чистокровных, наверное, в ее понимании не стремился связать себя крепче.
- В ответе...? - она озвучивает свои мысли, пытаясь собрать те, еще до конца не осознавая, за то ли, о чем думает. Хмурится, но руки не убирает - на лице поселяется задумчивость, а за ней и вовсе полная рассеянность - что делать дальше. И этот страх совсем не животный, с ним ей придется жить теперь долгие годы. Со страхом той, что должна повзрослеть раньше своих сверстников.
Замирает, отводит взгляд, нервно облизывая губы - дорого обойдется им это совершенное. А в слова, в сбивчивый шепот, в громкие, звучащие у самого виска, так хочется верить.

+2

16

Ночь давно опустилась на город, теперь играя причудливыми тенями по стенам, потолку и углам мебели. Свет ночника подрагивает, его отблески размытыми узорами отражаются на оконном стекле, за которым порывы ветра раскачивают старые, оледеневшие после утреннего дождя деревья, лишь сквозняки наполняют окружающее пространство новыми, совершенно незнакомыми Оливеру запахами. И в комнате царит обволакивающая тишина, мягко и бесшумно ступающая на ковру, потому их голоса тонут в неопределённости, вязнут в объятиях, ведь совершенно не хочется думать о том, что будет завтра, как и о будущем, когда есть здесь и сейчас, когда он всё ещё сжимает в своих пальцах тонкое запястье Бэриш, наслаждаясь гладкостью её кожи, имея возможность надышаться её близостью, почувствовать тепло её тела.
Вот только растерянность, появившаяся в глазах девушки, совершенно не по нраву Оливеру, он не понимает её происхождение, чувствуя, как сердце пропускает удар. Хмурится, пытаясь сопоставить свои слова с реакцией Клементины и потому, шумно выдыхая, выпускает руку девушки.
Но лишь для того, чтобы сесть на этой небольшой кровати, так разительно отличающейся от той, к которой он привык в поместье Сэлвинов. Где размеры комнаты сопоставимы с тремя такими, как у Бэриш, усмехается подобным мыслям и приглаживает волосы на затылке, невольно замечая несколько кровавых разводов на белоснежных простынях. Доказательство того, что, как прежде уже не будет.
- Иди-ка сюда. - По-хозяйски тянет Бэриш к себе, в очередной раз поражаясь её легкости, а затем, усаживает её спиной к себе, прижимая и кутая в одеяло. Ловит себя на мысли, что непривычно видеть смущение этой рыжей фурии, которая словом могла разнести чужой мир на мельчайшие кристаллы, взорвать вселенную взглядом, переворачивая звёзды с ног на голову, от того не верит своему счастью, скользя подушечками пальцев по груди девушки, чтобы затем покрыть поцелуями её плечо.
- Мне кажется, я готов украсть из Министерства один из маховиков, чтобы возвращаться в этот миг снова и снова, - улыбается, добавляя с нескрываемой мягкостью в голосе и, тем не менее, абсолютно серьёзно. - Теперь я просто обязан на тебе жениться. Ты ведь станешь моей женой?
Говорит это, не представляя, как осуществить подобное, но прекрасно осознаёт, что просто не будет, особенно когда за спиной стоит незримые тени деда и семьи Яксли, которые никогда не поймут безудержного порыва Оливера, наплевав на всё, быть счастливым.
А счастье оказывается в этих родинках, осыпающих плечо, аромате гладкой кожи, спокойном дыхании и огне волос той, которая теперь сидит в его объятиях, и кого Оливер бессилен оставить без ласки, отпустить хотя бы на минуту, чтобы не нарушить ту трепетную и пугливую идиллию.
И сейчас он бесконечно уверен, поддавшись эйфории, что всё решаемо, если они будут друг у друга, гоня от себя мысли о глубочайшем разочаровании реальности, готовый бесконечно, ожесточенно и ревностно защищать свою тайну от посягательств. Постыдную для других, но самую заветную для самого Оливера, ведь он чертовски нуждается в Бэриш, как ни в ком другом, и потому готовый отдать всё ради того, чтобы не выпустить её хрупкого, красивого и манящего силуэта.
Маленькое произведение искусства в руках сумасшедшего.И ещё не время выть от безысходности.
Он медленно моргает, скользя взглядом по острым ключицам, прижимает к себе тёплое тело, чувствуя под своей ладонью трепыхающееся, живое сердце, которое он так долго пытался покорить, старается не обращать внимание на подступающие волны паники, заклокотавшие где-то в горле. В болезненно забившемся об рёбра сердце при одной лишь возможной мысли о потере той, за которую теперь он несёт полнейшую ответственность, поддавшись своим желаниям, наплевав на правила чистокровного мира и собственные принципы.
А ведь ей ещё нужно будет пробыть целых полгода в школе. Чуть меньше, но всё же студентка.
Но оставляет все свои сомнения при себе, с трудом глотает их, не давая возможности сорваться с губ, трётся носом об плечо Бэриш, чтобы выдохнуть с улыбкой.
- Знаешь, от чего бы я сейчас не отказался? Так это от еды. Не думал, что всё это столь сильно пробуждает аппетит. Кстати, а как ты вообще обходишься без домовиков? Ведь это чертовски сложно.

+1

17

не будь дураком! будь тем, чем другие не были.
не выходи из комнаты! то есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса.

И если время останавливать, то сейчас. Теперь, когда все вокруг сжимается до этой комнаты, до кровати полтора на два, горячих ладоней, которые буквально вплавлялись в бледную кожу с россыпью веснушек. Когда жизнь готова сложится в раз-два, коробку картонную с четырьмя стенами, - не выходить из комнаты, не совершать...
И рушить ее словами так просто. Так глупо. Прикрывая веки от дрожащей неуверенности - когда ты стоишь у обрыва, понимая, что один шаг отделяет от пропасти, так нужно черпнуть хоть немного сил и веры, чтоб не покачнуться в страхе, в отчаянной попытке устоять. Бэриш не привыкла бояться, она встречала лицом своих демонов, смеялась громко им в глаза. Никогда еще эта стратегия не подводила ее, даже в первую встречу с Сэлвином та действовала, как часы. И как же беспомощно подгибались ноги, когда Клементина начинала понимать, что за спиной больше нет никого, а будущее туманно и неопределенно. Когда вероятность благоприятного исхода видится такой крошечной, но в нее до нерешительности хочется верить, и отдавать пол мира лишь за то, чтоб оставалась крохотная надежда.

Ежится, когда он отстраняется, опускает взгляд, скользя по одеялу. Голова тяжелая от мыслей и пролитых за этот день слез, потому она даже не сразу понимает, что он делает, удивленно вскидывая бровь: - Что ты...-  но не оказывая сопротивления. Устраивая голову у него на плече, пытаясь забыться, чтоб посветлел тревожно нахмуренный лоб.
- Ты сумасшедший, Оливер, - говорит на одном выдохе но все же, слегка улыбаясь. - Или быть может это белая горячка? Тебя срочно надо показать колдомедикам, - откидывает голову, чтоб посмотреть на него. Без колючек и даже без иронии - непривычно. Слова, однако же, звучат так обнадеживающе, что оградить себя этой комнатой на сегодня кажется единственно правильным и возможным вариантом.

- Я... - она запинается, понимая, что поминки и траур - не самое лучшее время для таких разговоров, - у меня ведь все еще твое кольцо, - это почти согласие из ее уст. Просто вот так ощущать его за спиной, как незримую, но единственную поддержку. Пусть это все и звучит словно что-то невозможное  и немыслимое для мира, где его родственники - одна из наиболее блюдущих чистоту крови семей, а ее - таким качеством отнюдь не отличающаяся. Пускай надежда эта призрачна и вероятность благоприятного исхода стремится к ничтожно малому, но когда его ладони ложатся на плечи так успокаивающе, когда обнимает, словно от всего мира отгородить готов - Бэриш все же готова рискнуть. Кто она будет, простит ли себя, если не испробует этот сумасшедший шанс.

- Чистокровные, - Клементина закатывает глаза ворчливо. - Мне пришлось научиться бытовым чарам в тринадцать, после того как... - воздух заканчивается внезапно и она недоговаривает, делая глубокий вдох, - после того, как мы остались с отцом одни, - уже тише.
- На самом деле это не так сложно, да и... Не слишком ли много помпы, заводить тут, - Клементина обводит свою комнату глазами, - домовика? Лантана пыталась уговорить отца, но нам и до этого жилось неплохо, - пожимает плечами недоуменно. Смысл заводить создание, подающее тебе письма и газеты, если ты сам вскрываешь их до прихода в дом, да и пара пассов палочкой куда универсальнее.

Встать получается не с первого раза - голова все же кружится, то ли от пережитого, то ли от слабости. Стягивая за собой одеяло, она кутается теплее - этим вечером обитателями дома было не до камина. Цепляет пальцами угол стола, опуская взгляд, чтоб заставить комнату встать на место, и не дать серым теням захватить сознание в плен.
- На кухне должно быть что-то на такой случай, - например, печенье недельной давности, которое готовила Лантана, - такого всегда было в избытке. На крайний случай яичницу с беконом в ночи никто не отменял - в это время она представляется особенно вкусной.

+1

18

Sleep, sugar, let your dreams flood in,
Like waves of sweet fire, you're safe within
Sleep, sweetie, let your floods come rushing in,
And carry you over to a new morning

- Ты сумасшедший, Оливер.
Эти слова, как нельзя лучше описывают его состояние, иначе невозможно объяснить это безумное влечение к рыжеволосой фурии, чьи слова иногда подобны острым кинжалам, брошенным точным ударом в самое сердце.
Да и Сэлвин слов на ветер не бросает, говоря о желании возвращаться в эту минуту, не выпускать эти хрупкие плечи из своих объятий, слушать биение сердца под своей ладонью и вдыхать полюбившийся аромат волос. Говорит о предложении, в душе не понимая, как этого достигнуть, но отдавая себе отчёт, что найдёт способ, ведь уже не видит рядом никого, кроме той, кто размыла границы его чистокровного мира. Не эти ли взаимоотношения были для него идеальной моделью, когда с высоты своего младшего возраста наблюдал идиллию собственной семьи, утопая в блеске глаз счастливых родителей.
Разве плохо то желание, когда хочется возвращаться в дом, где тебя любят и ждут, где обязательства не становятся костью поперёк горла, загоняя себя в рамки с короткими надписями "должен", "обязан", "не может быть иначе".
Может. И сейчас, вслушиваясь в голос Клементины, в словах которой звучит такая же обречённая надежда на счастье, даёт себе незримое обещание воплотить сказанное в жизнь. Понимает, что нужно время, и только поэтому не продолжает настаивать, обрывает разговор, переводит в другое русло, расспрашивая о быте тех, кто находится за гранью его понимания. Лишь делает вид, что не замечает горечи от очередного упоминания об утрате. На этот раз матери. Понимает её, как никогда раньше, ведь и свою когда-то потерял, но молчит, похоронив воспоминания глубоко в сердце, чтобы сейчас, разрывая грудную клетку, не вытащить никому ненужные переживания наружу, вновь ощутив тот детский ужас, когда уходят близкие, дававшие обещания всегда быть рядом. И отец не лучше.
И потому Оливер молчит, облизывая губы, когда сердце болезненно бьётся в груди, а скелет из прошлого так и остаётся в шкафу, дверцы которого плотно закрыты когда-то в детстве, потому что постыдные поступки чистокровных должны оставаться в семье, а не зиять на публику чёрными дырами, привлекая внимание окружающих, очерняя и без того посеревшие буквы когда-то знатной фамилии. Запоздало ловит себя на мысли, что ему ещё многому придётся научиться. И, шумно сглотнув, с огромной неохотой выпускает Бэриш из своих объятий, скользит пальцами по её плечам, прежде чем схватить воздух, и безвольно опускает руки, возвращаясь к заполонившей пространство реальности.
Вставая следом и не чувствует, как холод не протопленной комнаты иглами впивается в кожу, подходит к девушке, легко подцепляя подушечками пальцев её подбородок, чтобы в очередной раз приникнуть к её губам, ощущая обжигающе горячее дыхание.
Минуты вытягиваются в бесконечность, но всё-таки истончаются исчезая в пространстве, когда он отступает на шаг и отводит взгляд, чтобы отыскать свою одежду.
Оливер знает, что этот миг послужит началом чему-то новому, не собирается вновь строить стены, отгораживаясь от Бэриш, жаждет вновь и вновь тонуть в её глазах, когда под кожей щекочет нервы мысли об очередной тайне, которая не нуждается в попытках быть похороненной, потому что воспоминания о произошедшем растекаются по венам, подкреплённые твёрдой уверенностью, что он - Сэлвин - придумает способ, как осуществить задуманное, больше не выпуская Бэриш из своих объятий. И слова даются с трудом, тихо и безвольно слетая с едва шевелящихся губ, когда нужно что-то сказать, чтобы не потонуть в собственных мыслях.
- Я согласен даже на кусок хлеба.
И улыбка, наполненная нежностью, трогает его губы, ведь судьба обязана быть благосклонной. А пока. Пока он не покинет стен этого дома в ближайшую половину суток и потому стоит наслаждаться происходящим и дальше, взглянув на Клементину иным взглядом и понимая, что почти достигнул желаемого.
Остались формальности. 

+1


Вы здесь » The last spell » Завершенные эпизоды » [Past] траур на восточный манер - белый или плач о тех, кто... #2


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC