Amos Diggory

"Рыжий говорил так, будто это было ясно даже потолку в большом зале. Сколько выпусков он уже повидал? В «Истории Хогвартса» нет точной цифры, хотя данные постоянно обновляются. Было бы интересно, если бы каждая звезда оказалась судьбой, прошедшей через эту школу. Тогда там можно было бы найти и всю семью Уизли, и всех преподавателей — их бы звезды были самыми яркими, — и, наверное, Сириуса Блэка".
Сентябрь 1979 года. Вы точно хотите отправить своих детей в Хогвартс? Вы помните, что случилось летом? Сможет ли Дамблдор защитить единственное, что у вас осталось? Еще одна атака на замок - когда придет вторая катастрофа и постучится в двери обители знаний всей Британии? И будут ли это враги, которых мир знает в лицо?
Но и в Лондоне небезопасно - драконы посреди города устроили себе гнездо, ознаменовав кончину магии в Новой Зеландии. Министерство Магии всеми силами пытается помочь коллегам, но кто поможет тем, чьи палочки с пером феникса не работают? Куда пропали огненные птицы? Да и нужны ли сейчас палочки, когда в округе ходят волшебники, готовые объяснить магию "на пальцах"?
Мир "Гарри Поттера" Дж. Роулинг. Эпизодическая система. Рейтинг - NC-17
ГЕРОЙ МЕСЯЦА



ИГРОКИ МЕСЯЦА



ЭПИЗОД МЕСЯЦА


Amos Diggory & Ares Diggory
like a sleeping cancer

Гостевая Правила Сюжет Акции Шаблон анкеты Перепись ролей Занятые внешности Акция месяца Лучший пост Лучшая цитата
Лучший пост:
shadow play.
Стуча пером себе по виску, Мальсибер пытался придумать качественное оправдание, почему его неделю не будет на работе. Потому что его жутко раздражает несносный шеф или само учреждение напичканное нудными клерками в целом. .
Ewan Mulciber

The last spell

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The last spell » Альтернатива » поцелуй меня в сердце


поцелуй меня в сердце

Сообщений 1 страница 6 из 6

1

к а к   з в е р ь , н е ж н о   ж а л е я ,  н а с к в о з ь.

--

Дата: декабрь 1994-ого
Место: номер в заброшенной гостинице Лютного;

Участники:Bartemius Crouch Jr. & Amos Diggory

Краткое описание:
Пусть это уже не тот Барти Крауч, которого знал Амос.
Пускай один изувечен, пускай второй - монстр.
он по-прежнему его любит.
к а л е н н о й   с т а л ь ю
б е з   л ь д а

+1

2

Вгрызалось, бежало по венам, очерняя саму суть крови, разъедая стенки. Ещё немного и прорвётся сквозь последнее препятствие. И если бы все это существовало отдельно от него, ноги бы не спотыкались о бордюр, а руки бы не искали на каждом повороте поддержки у стены. Мокрые пальцы скользят по камню, ища зацепки для переломанных ногтей, но сжимают какой выступ, и ноги поднимают Амоса чуть выше от земли. Теперь ему не кажется, что асфальт мелькает перед глазами навязчивым маятником. Глубокий вдох разгоняет по лёгким безвкусную грязь воздуха. С этой болезнью Диггори ощущает весь мир немного лучше, а тело чувствительнее прежнего настолько, что стук в ушах громче проехавшего мимо автомобиля. В чем дело? Зачем? Черные глаза поднимаются к небу, сокрывшему звезды светом большого города, и спрашивают у него, что он сделал такого, что впервые мысль о смерти столь реальна, что выступает кровь на губах. Железо.
Ещё несколько спутанных шагов, и он падает на колени, раскрывая рот в рваном дыхании побитой собаки. Полы пальто окунаются в лужу, тяжелея и всплеском отправляя холодную волну по голени, и шотландец шипит. Шипение больше похоже на скулёж одинокого существа, оказавшегося на дождливой улице города по вине обстоятельств. Даже некого обвинить, или же зверь просто не может понять, в чью глотку ему впиться во имя мести за собственную боль. И хочется бросаться на каждого, кто проходит мимо, поднимая воротник и отворачиваясь от сгорбившегося урода.
Урода. Он действительно уродлив: наросты на коже, готовые лопнуть при единственном прикосновении, будь оно даже нежным и аккуратным; исказившие старое лицо глубокие шрамы, по которым сбегают капли, падающие с крыш домов; ожог на шее, уходящий своим шарящим по телу жестом под ворот распахнутой рубашки. Как так случилось, что осторожному шотландцу обломали крылья и оставили возможность бежать, задыхаясь собственными органами где-то в глубине тела? Отрывки воспоминаний напоминают о том, что он не может говорить, как горячо бежало по горлу расплавленное нечто и как тихо звучали за стуком сердца обещания лишить его глаз. За что? Небо молчит и прокручивает Землю к завтрашнему дню, где все обязательно будет лучше, чем сейчас. Обязательно для кого-то другого, но точно не для Амоса.
Костлявые руки, не сразу замеченные шотландцем, сжимают плечи и настойчиво поднимают заблудившегося в трущобах мужчину. Принудительно ставит на ноги и что-то неразборчиво шепчет. А может, это был мираж. Диггори не сопротивляется, ощущая какое-то равнодушие к собственной судьбе. На таких ногах он далеко не убежит, а если это те, кого все же пустили в погоню за расходным материалом, то пускай догоняют, пускай действуют по тем правилам, что таким же тихим голосом им шепчет совесть. Или сам Дьявол. В его существование можно было поверить.
Боль, что резала ноги с каждым шагом, исчезает в тех самых костлявых пальцах. Но осознание происходящего остаётся в самых глубинах разума, когда черные глаза вытаскивают из тумана силуэты, перерисовывая их в единого монстра специально для тонких нитей нервов, высушенных и вылизанных языком беспросветного ужаса. Но идёт, он все же идёт, не чувствуя, как спотыкается об отошедшие от мостовой камни. Незнакомец ведёт его, придерживая за плечи и уводя куда-то достаточно далеко, чтобы не вспоминать о каплях, которые стекают за воротник.
Бьющаяся вместе с сердцем игла, по ощущениям похожая на огромный кол с кучей заноз, вздрагивает вместе с одним из громких ударов, и Амос хватается за сердце, заставляя ноги остановиться. Дрожат колени, и он рукой находит перила моста, на которые облокачивается, заглядывая в густые воды. Незнакомец повторяет что-то из раза в раз, а Диггори смотрит на воды, пережимая перилами лёгкие, пытаясь их давлением добраться до сердца и засадить иглу глубже. Почему оно не умирает?! Глубже, сквозь туман в те самые воды, пока за воротник не оттащат назад, задушив ожог и убедив Диггори упасть в молчание.

Он открывает глаза уже в месте достаточно теплом, чтобы поверить, что это не улица. Под спиной нечто мягкое, но отдающее пылью, возможно, плед, когда-то лежавший в шкафу. С подаренным мировосприятием Диггори мог миллионы раз ошибаться. О времени он даже не смеет думать: часы - это самая настоящая роскошь для него с тех самых пор, когда потускнели в неизвестности имена и календари. Ужасное перевоплощение.
И бьется все ещё игла в сердце, и поедаема заразой каждая частичка тела.

+2

3

и   т о т   ч а с   в   о т в е т    н а   д в и ж е н и е   г л у х о
и з  г л у б и н   д о с к и   н а ч а л а с ь   д в и ж у х а
о т    к о т о р о й   м р а к ,  о т   к о т о р о й   ж у т к о
о т   к о т о р о й   з а с т ы н е т   в з г л я д 

Малфой-менор обернулся стылым склепом, под сенью которого сознание, будь то ледокоином опоенное, отдыхало от ставшей извечной горячки. Барти Крауч полу-сидел, полу-лежал на полу, уложив затылок на подлокотник низкого кресла, и руки его были широко распростёрты. Истощенный тюрьмой и мыслями юноша словно пытался обнять небо, но оно оказалось него излишне тяжелой ношей и прибивало ладони к полу. Блаженная улыбка на лице отпечатывала легкость беззаботной мысли его. В голове было пусто, так пусто, что дурацкая песенка рассыпалась хрустальным звоном и горошины её вязли в глухом болоте апатии.
One for sadness, всё, что было внутри его было либо так же мертво, как и окружающее пространство, либо покоилось в состоянии абсолютного вакуума, который ни одному физику маггловского мира еще даже присниться не мог. Крауч, последние годы своей жизни извечно бегущий и постоянно терзаемый в клетке собственного разума, был несказанно рад этой пустоте, ведь впервые в жизни он смог понять всю прелесть этого сладкого, для многих горчящего, слова "ничего". Two for mirth,
Состояние это напоминало больного, которого в виду серьёзности заболевания, обкололи морфином, целясь не столько в вожделенную вену, но стараясь пронзить самое сердце на вылет. Ему нравилось, он был доволен этим. Зе пеленой затуманенного взгляда покрывшийся паутиной потолок величественного поместья казался нереальным сводом сказочного замка, в котором нет места суете и жизни. Венец всего, начало и конец. Three for marriage.
Эта иллюзия реальности действительно похожа на храм. Крауч медленно поворачивает голову, укладывая висок на изъеденный молью подлокотник. Сырость бьет в нос, но разве не так должно пахнуть в церкви из которой давным-давно ушел бог? Амфилада коридоров, которую он видит через распахнутые парадные двери, разбивается под натиском стремительных шагов и Барти вновь улыбается, довольно прикрывая глаза.
- Мой Лорд... - шепчут губы в приветствии своего господина. Four for birth, - что тревожит вас, мой Лорд?
Волшебник, сколь мало бы в нем не осталось от человека, всё еще чувствует эту тонкую грань, что зовется переживаниями. Пускай и не на себе, пусть и не в своей голове - он устал, он чертовски устал от этого бессмысленного пчелиного роя в сознании, пускай эта холера снедает других - но всё-таки может поймать нотки, что бьют тревогу. Мрачная процессия неуклонно движется к залу и Крауч, превознемогая ленную истому плавно поворачивается всем телом к ним.
- Люциус, ты не перестаешь меня удивлять, - его голос покрывает все вокруг, оставаясь на коже волной содроганий и трепета. Крауч даже не удивлен тому, что Хозяин чем-то вновь недоволен - Малфой, в последнее время, не блещет сообразительностью и исполнительность более не его конёк. Волшебник привстает, чувствуя теплый отблеск рубиновых глаз. Он привык убеждать себя в том, что это забота и нежность, что именно так Лорд смотрит лишь на него одного, лишь он один ценит старания бывшего слизеринца и воздает за верную службу по заслугам. Крауч пьёт этот обман как все они пьют смерть, жадно смакуя по капле, растягивая губительное наслаждение. Юноша встает, расправляя плечи и твердым шагом неспешно спешит навстречу веренице масок, - вы потеряли пленника и смеете извиняться.
Five for laughing
Бартемиус смеется и волна этого смеха безумием разноситься по его костям. Волшебник приклоняет колено перед своим Лордом, которому присягнул служить, словно пёс, не зная большей милости чем скупая похвала. Бледные губы касаются костяшек пальцев и он поднимает темный взгляд, полный лукавого озорства на своего идола. Лишь им одним он живёт, отныне и впредь, сметая старые границы, словно мусор с письменного стола.
- Мой Лорд, - он ластиться к его руке, наслаждаясь секундой близости и медленно поднимается с колена, без тени страха заглядывая в молочный абриз самой смерти, - мой Лорд, позвольте мне исправить ошибки глупцов: назовите имя, одного имени будет достаточно и я найду для вас беглеца.
- Его следует не найти, а уничтожить, мой мальчик.
- Одно ваше слово, мой Лорд, и этот человек умрёт, - он уверен. Он знает цену своим словам и преданности. А еще он очень хорошо может служить.
Six for crying,
- Амос Дигорри, - слова впечатывают острые проржавевшие гвозди в мягкое и податливое сознание. Он скалится, шатаясь на ослабевших ногах и, кажется, воспринимает слова Тёмного не иначе, как шутку - тот улыбается в ответ, ожидая, как скоро его острота будет оценена по заслугам. Или же он ждет другого? Или же это приказ, приговор, который следует привести в исполнение незамедлительно? Seven for sickness...
Маятник пошатнулся и на бледном, некогда прекрасном, лице отразилась широкая улыбка - единственное, на что был способен Барти, потерявший ориентиры настоящих, правильных эмоций.
- Что, Крауч, кажется, кошка тебе язык откусила? - ехидная усмешка Яксли, словно жаба, срывается с его губ и падает на каменный пол. Не обращая на мужчину должного внимания волшебник расслабленной рукой, сжимавшей всё это время палочку, делает резкий и хлесткий выпад.Nine for silver.
Eight for dying...
- Круцио, - говорит он без какого-либо наслаждения, не сводя взгляда с рубиновых глаз Лорда, не моргнув и не дрогнув и единой мышцей лица, в то время как палочка из сикаморы вжимает наглеца в пол, словно пытается размазать, как червя. - что ты сказал? Прости, я совсем не слышу, говори ГРОМЧЕ.
Ten for gold...
Голова его, словно на шарнире, резко поворачивается к распластанному на полу Пожирателю и лицо Бартемиуса в этот момент как посмертная маска ярости. И глаза горят недобрым огнём. Но вот холодная ладонь ложиться на щетинистую щеку, ободряюще хлопая и вот он вновь возвращает холодный взгляд своему повелителю, отпуская вожжи непростительного заклятья - Яксли судорожно ловит воздух ртом, будь то рыба, брошенная на берег.
- Я уничтожу любого, кого вы пожелаете, мой Лорд, - размеренная и холодная речь без тени улыбки, - вы говорите Диггори? Пусть будет Диггори.
Eleven a secret that will never be told.


- Амос, Амос, где ты был? Не у Темзы ль портер пил? - он осторожно укладывает голову на спинку стула, впиваясь взглядом в кусок мяса, истерзанную оболочку, которую Пожиратели оставили мистеру Диггори, не успев вдоволь попировать на его костях. Барти улыбается и хоть в улыбке скользит нежность, но она не предвещает ничего хорошего. Когда он, будучи юношей, пытал Лонгботтомов, то тоже улыбался, то и дело срываясь на смех - чете волшебников это не помогло, - Амос, Амос, где твой сын? Неужель его пропил?
Юноша резко вскакивает с места, швыряя ветхий стул в стену и хватает лишь мгновения для того, чтобы оказаться рядом с измученным волшебником. Костлявые пальцы хватают грязные слипшиеся волосы, заставляют мужчину поднять голову вверх, заглянуть в глаза своему палачу. В бездне его холодных, лишенных сострадания и жалости, читается радость. Изувеченная, выжженная, деформированная, но всё-таки радость. Он его убьёт? Возможно - люди всегда рвутся уничтожить то, что истребляет их. В выжженных васильках его глаз Барти читает свой смертный приговор, но он всего-навсего раб собственных оков, на которых сам себя посадил, будучи ребёнком. Однако, много воды утекло с тех пор и ему проведение вручило в руки нож. Крауч облизывает щеку мужчины и довольно жмуриться, вдыхая всей грудью зловонный парфюм смерти.
- Я так скучал по тебе, Амос, почему ты не заходил в гости? За все эти годы ты не разу не приходил ко мне на чай, - в голосе сквозит надломленный сарказм, оборачивая острые осколки в нежный заискивающий бархат. Волшебник опускает руку и голова Амоса, тяжелая, точно чугунный котелок, падает на соломенную подушку - самое приличное из всего того, что Барти смог найти в этой дыре, - дементоры в Азкабане подают отменный чай. И печенье, миндальное печенье. О да, печенье, Амос, это дивное печенье из Азкабана! Ты знаешь, оно пахнет отравляющим цианидом, вы - люди, зовёте этот запах надеждой. Так почему же ты не пришел, м? Я так ждал тебя, я так ждал! Что, что ты говоришь?
Он наклоняется к его уху, нервно пощелкивая зубами и медленно отстраняется, отражая на лице тень участливой досады.
- Тебе нездоровится? Да, я вижу, я понимаю. Я прекрасно понимаю, что это значит - сердце подводит, - и тут на его лице, словно в темной подворотне блеск острого ножа, расцветает торжествующая улыбка. Мужчина настолько слаб, что Краучу хватает одного лишь рывка для того, что бы перевернуть этот мешок с костями на живот, - ты не бойся, мой милый друг, я тебе помогу, я тебя вылечу.
Тонкие руки ловко выхватывают из голенища сапога нож. Словно фокусник, Барти окунает его в широкое горлышко бутылки с ромом, что стоят здесь рядом, на прикроватной тумбе, а затем проводит им сквозь пламя жаровни и, не дожидаясь, когда металл остынет, вонзает его в горб, умело срывая ткань прохудившейся одежды. Раскаленный металл входит в плоть, разрывая огромный нарыв гноя и волшебник спешит прикоснуться к нему губами, отшвырнув орудие пытки в сторону.
Крауч пьет, так жадно, словно судьба наконец-то вывела его из пустыни и подвела к неиссякаемому колодцу сладкой родниковой воды. Он сглатывает гной и кровь и губы его дрожат в истерическом смехе.
Потерпи, мой хороший, мой родной. Потерпи немного, будет больно, будет очень больно, но ты ведь сильный, ты очень сильный мальчик, Амос Диггори. Потери и боль будет бояться тебя.
Вязкая жижа течет по подбородку, стекает за горло рубашки, но Барти не останавливается. Это больно, это адски больно, но пытка будет продолжаться, покуда действует заклятье, что он наложил на старого приятеля прежде, чем тот проснулся. Амос будет в сознании. Все это время он будет чувствовать каждой клеточкой своего тела боль и отчаяние данного положения. Потому что он будет жить и ему, живому, нужно будет помнить, чего она, эта жизнь, стоит на самом деле.

+2

4

Когда глаза собирают две картины, накладывают друг на друга силуэты, Амоса тошнит все больше, потому что… Потому что картинка уходит в память, чтобы уже там расшифроваться на составляющие: от комнаты в каком-то мотеле с перевернутыми картинами и неброской мебелью до силуэта, нет, до вполне осознанного человека, которого выплюнула с того света, наверное, сама смерть. С залегшими кругами под глазами, с размашистыми движениями и скорыми резкими шагами, которые заставляют вздрогнуть и проглотить безвкусный ком воздуха. Он пробегает по обожженному горлу, по которому в прошлом скользил свинец горячим водопадом, но ничего страшного, ничего страшного, только жжет глаза от тени, заслонившей свет. «Барти», – произносят губы, но когда костлявая рука дергает его за  волосы, Амос закрывает глаза и морщится, скрипя зубами. «Что ты делаешь?» – спрашивает глубоко в своем сознании, погруженном в темное пятно из масла. Липкое, неприятное, тошнотворное. Чувствует на своей щеке язык и чужое дыхание, неожиданным видением оказавшиеся слишком близко. Шотландец слепо дергается в сторону, выхаркивая выдох вместо проклятья и одноименного вопроса. «Что ты творишь? Зачем? Кто ты? Ты не Барти. Боггарт». Амос в жизни не встречал боггартов. Очень может случиться, что это он. Сумасшествие давно умершего человека, неожиданно воскресшего и неожиданного не такого, что был в прошлом. Дыхание рваное, что-то мешает, давит на легкие, а когда Барти отпускает голову Диггори, то тот не может лечь на спину. Один черт знает, что с ним успели сделать кроме свинца и боли в сердце, которое стуком вбивает вглубь нечто острое.
– мнЕ бОльнО, – только и может вытянуть из себя Диггори, над чьим ухом звучит безумный голос, безумно чужой и беспокойный, который сильнее всего бьет по нервам, обрывающиеся один за одним в глубине черного масла. – рЕдИк… кУлУс.
Кривое проклятье против самого страшного миража, который опускается над ним темным плащом из боли. Он никогда не хотел, чтобы эти черты лица, этот голос превратились в хлыст, оставляющий боль при каждом своем появлении, огненной траншеей проходя по изуродованному телу, по изуродованной душе.
«Что ты знаешь о сердце?» –он замирает, понимая, что скорее всего… Что скорее всего даже после стольких лет Он с теми, кто захватил его, с теми, кто сначала использовал как марионетку, а потом как расходный материал для испытаний и предмет экспериментов. Действительно, так полезно узнать что-то новое, так полезно проверить стойкость духа после стольких лет молчания в тени, когда каждый человек оброс мирным мясом, забыв о войне. Ее больше не будет. Мы в ней живем вечно. Она царапает души отравленными когтями, очерняет даже воспоминания, не оставляет Диггори даже воспоминаний и иллюзий на счет Барти. Все стиралось. Всегда. Зачем-то.
Резко переворачивает на живот, когда шотландец пытается вырвать свое плечо из хватки, но ничего не получается, он слишком слаб, и бесполезное рваное дыхание сопровождает слабые усилия. Ему не вырваться на свободу, надо с этим смириться. Но ведь тогда он не смирился с пленом, хотя  с ним сделали много ужасного! Он сбежал! Но Амос бежал от врагов, а сможет ли он сбежать от того, кто лежит в совершенно иной плоскости? Кем для него стал Барти? В кого он вырос этой тенью по смерти?
– чтО тЫ… дЕлАЕшь?.. – но вопрос тонет в придавленной шее, в подушке, от которой несет пылью, через которую невозможно дышать, такое ощущение, словно его снова хотят убить. Амос пытается вырваться, локтем целится под ребра, но что-то разрывает кожу, а потрескавшиеся губы прижимаются  разрыву, но все утопает в боли и свинцовом крике. Все будто отражается от застывшего металла и звенит, звенит, звенит, поднимаясь к потолку криком. Не хватает ничего для того, чтобы умолять Крауча прекратить. Умолять боггарта исчезнуть, пропасть из этого мира и с глаз долой, как можно дальше от него, чтобы не оскорблять то, что было похоронено в Азкабане когда-то достаточно давно, чтобы снова научиться жить.
Худо тело гораздо сильнее, чем сам Амос, и шотландец только кричит, но спустя время затихает, лишь слабо дергаясь и разрывая легкие хрипом на две единственные гласные: – бАртИ.
Когда его оставляет сила, бьющая по шее и прижимающая к подушке, он с трудом подтягивается на руке, и падает на пол, сквозь зубы тихо взвизгнув. Но так он дальше может продвинуться, даже больше, чем встанет на ноги. Он скользит ногами по полу, отталкиваясь от какого-то неведомого чувства, и зажимает себя в углу, все еще не в силах подняться или сесть. Он прикрывает горящую спину углом комнаты и сжимается эмбрионом, останавливая свой взгляд на тени. Ужасно, ужасно. Разум бьет тревогу, рисуя картину, рисуя все то, что было в нем, на сухих губах, и пустой желудок подступает к горлу склизким комом, как будто Амос съел сам себя. ОН смотрит на монстра, которого прежде с радостью пригрел бы у сердца, поселил бы в клетке ребер, чтобы не сомневаться в его безопасности и душевном тепле. Но ничего не смог отдать. А иная клетка испортила его еще сильнее, оставив на месте улыбки оскал.
– зАчЕм?.. – говорит черный угол из-под упавших на уродливое лицо черных волос, но проходят через отражение свинца только гласные. Он говорит на высоких тонах, содрогаясь при каждом вдохе. Барти, как ты посмел стать чудовищем из кошмаров? Барти, как ты посмел стать моим кошмаром? Я виноват, я виноват, но строй за спиной твердит мне это каждую ночь, когда сон запоминается от первой до последней секунды. И все материализуется в страшном суде, а время пришло, а боггарты вышли наружу. А страхи и ужасы, обжигающие каждую дорожку вен, разгоняются этими почерневшими глазами.

+2

5

А он убегает, он вырывается из его цепких лап, заставляя впустую щелкнуть зубами. Клац-клац. Барти смеется, подушечками пальцев впечатывая в губы остатки зловонной, соленой жидкости, блаженно закатывая глаза и подавая всё тело в объятья истерическому смеху. Тихому, сожранному годами безмолвия и заключения. Ресницы дрожат, дрожат губы, но в этом всём нет ни грамма веселья, как раз напротив. Волшебника трясет от огорчения и если бы он мог плакать, то скорее всего сейчас этим бы и занялся. Амос от него бежит? Он больше не нужен Амосу? Он ему противен? Он его забыл? Но как же так, ведь Барти хочет помочь, ведь Барти хочет сделать лучше, разве он этого не понимает?
- Мистер Диггори, куда вы? Мы ведь еще не окончили прием, мистер Диггори, - говорит он сквозь истерический смех, завернувший горечь в безумный шепот. Разминает плечи, ворочает шеей до характерного хруста и блаженно улыбается, оседая на пол. Точно капризный ребенок, переломавший всем своим игрушкам головы и раздосадованный тем, что они больше не хотят с ним играть, что они прячутся под кровать, заворачиваются в паутину и пыль, лишь бы только он не дотянулся до них, лишь бы только больше никогда не брал в руки. Крауч опускает плечи и обиженно оттопыривает губу, - вы боитесь меня, мистер Диггори?
Его фамилия звенит порванной струной. Барти приподнимается, точно сказанное тянет его марионеткой вверх, а затем безвольно опускает голову на плечо, бездумно упирая взгляд в перепуганное и изуродованное лицо волшебника в углу.
- Вы боитесь меня, мистер Диггори, - с горечью констатирует он, пока руки ослабшей плетью лежат на полу, словно ладони его – чугунные утюги, которые тянут хрупкий тростник его плоти вниз. А в глазах, разбитым зеркалом, переливается разочарование и обида. Вдруг брови взмывают вверх, лоб хмурится, обнажая глубокую сеть морщин, хоть он еще и слишком молод для них. Пожиратель смеется, выбивая этот смех из легких рваными толчками, облизывает губы и медленно поворачивается к Амосу всем корпусом, - а помните, помните, вы говорили, что можете мне верить? Что вы доверяете мне, мистер Диггори. Неужели всё это был обман? Вы меня обманывали? Обманывали и поэтому не приходили в гости? Вам… вам стыдно, мистер Диггори?
И он медленно, точно крадущаяся пантера, ползет к нему, вынуждая вжаться в неудобный угол, заставляя искать поддержки в стенах, впиваясь ногтями в изъеденную временем штукатурку и хлипкую фанеру перегородок. Эти движения рваные, мужчина останавливается, точно проваливается под грузом собственного хребта, каждый раз, как делает новый ход. Нет, на самом деле он не так уж и безумен, он привык играть этими картами и теперь ему сложно отказаться от вплавленных в кожу масок. О, их с десяток, их с дюжину или даже больше – оставаться подле босых ног Лорда не переняв привычку паяца очень сложно, это поймет даже дурак, если захочет жить, а Барти всегда был смышленым ребенком. И лицо у него сейчас - детское.
Перепачканное кровью, сажей и пылью окопов. Лицо мальчика, которого заставляю смотреть на смерть не моргая. Жуткое зрелище. Жалкое.
- Не бойся меня, Амос, - вкрадчиво шепчет он и острое лицо обретает непривычную мягкость. По кошачьи он кренит голову в бок, словно ластится к невидимой ноге, а медовый взгляд нацелен точно в васильковые, выцветшие от времени и залитые гранатом лопнувших капилляров глаза бывшего начальника. Наставника. Друга, - ты видел, что они с тобой сделали? Видел, как изуродовали? Я хочу тебе помочь, я хочу тебя починить, но не могу использовать палочку – он проверит её, будь уверен, он считает последние заклинания. Он ведь думает, что я пришел убить тебя, Он этого от меня ждет.
Барти ложится на пол, подползая к волшебнику на пузе, извивается змеей, опускает голову на колени, а в глазах разжигаются недобрые погребальные костры воли его Повелителя.
- Он идиот, если верит в то, что я ему обещал. Нет, нет, мистер Диггори, - юноша закрывает глаза, тихо протягивая свое категоричное отрицание и губы его трескаются от улыбки. Крауч ведет невыбритой щекой по его голени, он мурлычит, будто не человек вовсе, а кот. Кот, который наконец дождался своего бестолкового хозяина и надеется на то, что будет вознагражден толикой ласки за несвойственную преданность, - я пришел тебя спасти. Помнишь, помнишь, я говорил, что всегда буду рядом, что всегдааа… Я пришел тебя спасти.   

+2

6

Он видел оборотней, что, казалось, повторяли родные черты, оставаясь чужеродными выродками мира. Их судьба выплевывала ему в лицо, размазывая кровь по глубоким морщинам и заливая ею глаза. Тепло превращалось в жар – горячим металлом обжигаемо горло.
«Мне не шестьдесят лет, чтобы звать меня «сэром». Амос. Когда придешь к нам в следующем году, тогда уже будем отвечать по правилам…»
Голос боггарта похож на раскачавшиеся поющие двери – петли могут скрипеть, а могут промолчать после того, как сильно дернут за ручку. Из темного угла свет виден лучше всего. Амос видит только блеск глаз, столь больной, что кажется лихорадкой. Зараза переходит вместе с движениями и голосом – меняются ноты Барти, дрожат нервные струны Диггори. Хочется задохнуться в панике, потерять сознание, так медленно шевелится рассудок, не отличая правды от вымысла. Не думать. Пусть темнота будет оправданием.
Пальцы бегут по полу искалеченным насекомым, когда Диггори пытается подняться, опереться о стену – ему кажется, что он вот-вот свалится на потолок. Голова – слишком тяжелая – падает на грудь, когда по спине снова пробегает вспышка боли, замыкаясь на обугленных краях ощущений. Он не может удариться в панику, как не может и обеспечить себе спокойствие – он живет на иголках уже слишком долго, чтобы вернуться или удариться сильнее.
Но страх… Призрак Барти прав – он испытывает неописуемый страх. Он боится обмануться, упав в доверие лживой оборотки, которая с издевкой бьет по знакомым образам. Смех делает Диггори меньше. Заставляет скукожиться вокруг чего-то самого важного. Заставляет пропасть в стыке стены и пола.
– ктО Из нАс ОбмАн?.. – голос проходит по вылизанному жаром горлу, но звук все равно идет вниз. Амос смотрит в пол, не моргая и не чувствуя от этого рези в глазах. Перед ними встает дымка, грязное стекло, которое пропускает звуки чужого голоса.
– Не бойся меня, Амос.
Что-то скрипит в шее, когда Диггори с трудом поднимает взгляд на фразу, что прочитана уже по какому-то другому сценарию его кошмара. Ты видел? Фантомное желание горько рассмеяться – он не видел, потому что они до последнего хотели вылить свинец ему на глаза. А потом он думает: почему так хочется отвечать призраку, от которого он срывается в угол и прячется в тени? То, что он все знает, он доказал. Но интонации, но взятое за правило обращение?.. Что все равно не так. Фантом растворяется. А смех все равно рвется вороньим посмертным гимном. Не просто так здесь этот оборотень, не просто так. Его должны убить ни свинец, ни даже прыжок в воду с моста, а тот, кто хоть и бьет снаружи, отдается разлагающимся сердцем изнутри. Если считывают последнее заклятье, то убийство волевым решением все равно сорвется с треснувших губ. Ведь не может же Его верный Слуга зачем-то наколдовать букет цветов… Ведь не может же…
Обреченность слышится в кашле, который проходит даже по деснам нескончаемым строем жал. Такое ощущение, что руки связаны – прикованы к полу усталостью. Ладони смотрят на потолок, будто прося у невидимого неба подношений. А Амосу противно смотреть, как корчится подобием змеи на полу Крауч. Больно. Не больно. Себя он чувствует лягушкой, которую нанизали на палку, чтобы прожарить на костре, да так и бросили возле пепелища.
В груди что-то трещит как ломающаяся под ветром хижина, когда Барти жмется к ноге. Понятия нормальности должны были давно стереться из памяти того, кто уже давно с ней попрощался, но жгучий страх затапливает Диггори. Он не знает, чего ожидать от Крауча, он его не знает.
нО Я тЕбЯ нЕ спАс… – может, в этом вся его вина, за которую он расплачивается кошмарами? На глазах у беспомощной куклы выступают слезы – они набегают без дрожащих губ, сбегают по прорытым траншеям шрамов и оставляют какую-то скованность потерянного лица. Свалившаяся маска, свалявшиеся эмоции – остались только страх и покорность. Конечно же покорность судьбе.
– прОстО УбЕй, – чертовски больно говорить, произнося гласные как безумно больной человек. К такому испытываешь разве что жалость и отвращение, которое обязательно скроешь от других.
Волком выть, умолять о смерти, выстроить все так, чтобы хоть что-то подчинялось логике. Синие глаза не смотрят, стараются не замечать движений на периферии. Если притвориться статуей, он спасется? Если притвориться мертвым, медведь уйдет? Если задержать дыхание, умрешь?

+1


Вы здесь » The last spell » Альтернатива » поцелуй меня в сердце