HARRY POTTER: MARAUDERS
NC-17, смешанный мастеринг
февраль-март 1980 года, Великобритания
06/06 Дорогие игроки и гости проекта! Вас ждет не просто #шестогочислапост, а особый праздничный выпуск новостей. Ведь «Последнее заклятье» уже как год принимает на свою палубу игроков! Обновление дизайна, лучший пост Алисы Лонгботтом, сражение с дементорами и многое другое в блоге АМС
29/05 Путешествуйте с нами! Например, путевку в начало XX века вам обеспечит лучший пост руками Джейкоба Мюррея. Главный герой на борту пяти вечеров — Бартоломью Вуд. Кроме того, не забудьте заглянуть на огонек голосования Лучшие из лучших и в блог АМС, чтобы быть в курсе последних новостей.
22/05 Прошедшая неделя подарила нам целый букет новостей. Первым делом, поздравляем Клементину Бэриш с лучшим постом, а Ровену Рейвенсуорд с небывалым успехом в "Пяти вечерах"! Затем объявляем об открытии голосования за нового участника этой игры и приглашаем всех в блог АМС, где собраны все самые значимые события прошедшей недели!
15/05 Новый выпуск новостей подарил нам любопытное комбо. В то время как награду за лучший пост получил Зеверин Крёкер, его секретарь, Ровена Рейвенсуорд, попала в сети "Пяти вечеров". О других новостях подробнее в блоге АМС.

The last spell

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » The last spell » Завершенные эпизоды » [Future] По колючему терновнику они ходили


[Future] По колючему терновнику они ходили

Сообщений 1 страница 10 из 10

1


http://s2.uploads.ru/6V1ze.gif

Дата: ночь третьего Испытания | рассветный час перед казнью;
Место: выход из лабиринта | камера в Азкабане

Участники: Amos Diggori & Bartemius Crouch Jr

Краткое описание
Очень холодно и страшно, знаешь, я ведь не хотел рвать эти цветы. У него были твои глаза, Амос, он был очень смышлен. Я не хотел, чтобы Кубок выплюнул его имя, я не думал, что Поттер утащит его за собой. Это Поттер, это всё чертов Поттер, это он виноват! Ты мне веришь? Ты веришь?! Нет? Правильно делаешь, я не верю сам себе. Мне должно ликовать, мне нужно упиваться победой, ведь Лорд восстал, разве не этого я хотел? Я не верю сам себе, после всего того, что произошло, после всего того, что мы натворили, мне тошно от того, что я сделал. Тошно от победы всей свой жизни. Посмотрите на меня, мистер Диггори, это я убил вашего единственного сына. Посмотрите сейчас, пока я искренен - на рассвете от этого не останется и следа.
- мне вас очень жаль, мистер Амос, вы держитесь, скоро эти люди уйдут, но лучше вряд ли станет, а время... Вы держитесь, мне очень и очень жаль

+4

2

– Это мой мальчик, – гордо твердит он, когда на платформе встречает Артура, и гладит по голове Седрика, который пытается увернуться от руки отца, вызывая смех у рыжеволосого семейства и Диггори. Голоса прокатываются сквозь толпу родителей с детьми и тонут  гудке поезда, который призывает всех поторопиться. Амос садится на корточки и дает последние наставления своему сыну, щелкнув того по носу. Ему кажется, что за последние пять лет не было дня прекраснее.
***
– Это мой мальчик! – гордо твердит он, когда Седрика берут в квиддичную команду факультета на роль ловца. Стоя с письмом рядом с портретами братьев, он не без вопроса в глазах смотрит на Бена. Бен подмигивает старшему и замирает закрытой тенью со сложенными на груди руками и насупившимся лицом. Арес улыбается. Рядом с камином закрывает лицо руками Айрин. Некто хватает мужчину за горло, и он отступает назад, падая в кресло. Через пару секунд он исчезает в зеленом пламени, потому что пора на работу.
***
– Это мой мальчик, – гордо твердит он, когда приходит письмо о том, что Кубок выбрал его. Расплываясь в улыбке, он принимает поздравления коллег, в отделе какой-то праздник. Даже Крауч лично приезжает после Хогвартса и заходит к ним. Лучше бы он этого не делал: после скандала Бартемиуса перевели к дипломатам на место Шафика, а под его начальством Амос служить отказался и ушел. Он не мог простить Крауча. А когда Барти умер в Азкабане, Диггори отправил его прикладывать лед к глазу.
***
– Это мой мальчик, – гордо твердит он, когда Седрик одновременно с Гарри Поттером уходит в лабиринт, и идет к трибунам, куда так же направился Грюм, отпустивший своего ученика. Людо – само радушие – приглашает его в судейскую ложу на квиддичном поле. Опять они говорят о квиддиче, о сборной Шотландии, о том, что Седрик мог бы в нее попасть, ведь он такой способный мальчик. Амос не против: Седрик мог бы пойти в министерство, но мужчина убежден в том, что его сына надо держать подальше от этого места. Спорт – еще одна удачная для семьи Диггори сфера. Вместо того, чтобы сидеть рядом с Фаджем, Амос поднимается на трибуны к Артуру, с которым не утихая разговаривает о чемпионате. Сегодня все закончится: Седрику больше не придется рисковать жизнью, даже если он проиграет, он вернется в Порт, в следующем году закончит Хогвартс и… Амос с трудом представлял себе, что когда-нибудь он найдет свой дом. Вся жизнь мужчины, который должен был вот-вот принять на себя имя старика, крутилась вокруг сына, избрав осью его счастье.
***
– Это мой сын! Это мой мальчик! – разносится стон.

Торжество, музыка вновь играет, когда Артур вытягивается и пытается хоть что-нибудь увидеть за толпой. Амос даже не встает с места, зная, что ничего не увидит.
– Кто там? – Диггори поворачивает голову в сторону Артура.
Гарри с кубком, – радостно отвечает Уизли, хитро прищурившись. Рыжий любил Поттера как своего второго сына. Знакомо. Амос закатывает глаза, но тихо улыбается. Скоро из лабиринта заберут Седрика и они пойдут в Хогсмид праздновать второе место.
– И Седрик, – удивленно добавляет Артур. Диггори поднимается слишком быстро для своего возраста, потому что становится тише, Гарри что-то кричит, а трубы угрюмо умолкают под первые вскрики. Амос расталкивает людей, ступая онемевшими ногами по деревянным ступенькам. На лестнице видно лучше. А потом он теряет свои очки, когда первый раз падает. Артур идет следом и подхватывает его, помогая встать.
– Седрик, Седрик… – твердит, спускаясь, а потом он быстро вылетает на зеленую июньскую траву. И в ту же секунду видит желто-черную форму, над которой склоняются люди: Поттер, Фадж, Дамблдор. Знакомое чувство холода заполняет все пространство и резко вспыхивает обжигающим пламенем, пожирающим каждую каплю души, у которой не осталось опор. Камень пал. На ощупь он почти доползает до тела, слишком холодного, слишком мраморно белого в полутьме. Пламя играет на тенях. Все так легко запомнить сейчас и только сейчас.
– Мой сын! – протяжно воет, как когда-то выл его младший брат на полную луну. Хватается за одежду, чувствует, как кто-то положил руку на его плечо. Но…
– Это мой мальчик! – глотая слезы, стонет Диггори, как когда-то стонал его кузен в последние секунды жизни под круциатусом. Почему? Болеть у него нечему, ведь человек не может пережить столько утрат, прогнав каждую эмоцию через потемневшие до оттенка грязных вод глаза. Не может. И Амос лишь в силах положить голову на грудь сыну, открывая и закрывая рот как готовая к смерти рыба. Пожалуйста, уничтожь его на месте. Он впервые молит небо о смерти.

+4

3

Он не знал, зачем схватил мальчишку под локоть и потащил в свою берлогу: мысли пульсировали в такт сердцу и грозились разорвать голову, словно кто-то разлил в его жилы саму Бомбарду. Оркестр стих, оборвалась волнительная радость ожидания и территория магической школы погрузилась в зеленную пучину отчаянья, непонимания и страха. Страх бешено колотился в груди сопливого волшебника, такого же как и его отец переоцененного, зажатого в тиски Пожирателя. Страх резонировал с нарастающей паникой самого Бартемиуса. Он двигался в такт сжираемой расстоянием истерии, которую теперь нельзя было выбить из головы даже самым сильным заклятием.

Это мой мальчик! Это мой мальчик! Мой мальчик!
Все произошедшее и происходящее сливается в одну тягучую трясину, превращая реальность в самый настоящий кошмар и Крауч, теперь уже единственный Крауч на всем белом свете, перестает понимать, что он делает и что делать должен. Его вычислили? Его разумеется вычислили, Альбус не дурак, он никогда не бросает такие взгляды просто так и резидент обнаружен, остается лишь играть с хорошей миной при паршивом раскладе. Сейчас старика задерживает учтивая вежливость, которую тот выказывает сострадающими объятиями Амосу.
Мой мальчик! Это мой сын! Нет, Сэдрик
- Так больно? - спрашивает он лишь потому, что что-то нужно спросить. Нужно что-то делать, нужно говорить, нужно плести очередную сеть обмана, нужно делать вид, что всё хорошо. Лорд ведь восстал, верно? У него получилось, грубая рана на руке этого недомерка говорит сама за себя, теперь в жилах Воландеморта течет его кровь. Бартемиус рефлекторно прикладывает пальцы к губам, но солоноватый привкус железа не приносит ему никакой радости. Он смотрит на потерянное лицо Гарри, осознавшего всю торжественность произошедшего, но не способного понять истинной радости и не испытывает ничего. В сознании рефреном раздается крик Амоса и Крауч готов выдавить себе глаза, на сетчатки которых застыла мимолетная тень отцовского ужаса. Они победили, но он проиграл. Что делать? - Как это было? Быть рядом с ним?
Фляга с зельем пуста, с неё не вытрясти больше ни капли. Мужчина сам не знает, от чего тянется к ней, зачем бросается к сундучку с зельями, запасы которого подошли к концу. Пустые склянки, такие же пустые как и его жизнь теперь. Мы победили, я проиграл.
Боковым зрением он видит, как тени из Проявителя Врагов обретают очертания Дамблдора и МакГонагалл, спешащих в его покои. Скоро всё кончится, все очень скоро кончится. Толстые пальцы Аластора впиваются в деревянную дверцу шкафчика и волшебник с силой захлопывает их, заставляя стекло задребезжать от возмущения.
Он не помнит что говорит, его разум меркнет в яркой вспышке боли и ненависти. Вот он, вот он перед ним. Мальчик который выжил, мальчик, вокруг которого столько возни и шума, сопляк, не стоящий и выеденного яйца. Он, он и только он во всем виноват. Кто его заставил тащить Сэдрика за собой, это была билет в один конец на одну персону. Но нет, эти Поттеры, они вечно утягивают за собой ни в чем неповинных людей. Слова срываются с чужих губ, но Барти их не понимает до конца. Это безумие берет в верх, а он безропотно плывет по его бурному течению, он позволяет забрать себя и унести в далекие дали, туда, где больше не будет боли. Все конечно, ты проиграл.
Он может убить мальчишку, он может сбежать. Призвать метлу, выброситься в окно и мчать со всей прыти к своим. Бежать, бежать от этой школы, от лабиринта, от самого себя. Не выйдет. Ничего у него не выйдет
Мой мальчик! Это мой сын! Нет, Сэдрик
-... я заставлю навсегда замолчать самого Гарри Поттера! Лорд будет мной доволен! - палочка наставляется против несносного мальчишки, но он знает, что не успеет наложить заклинания. Ничего он уже не успеет. Чары Дамблдора отбрасывают его к стене и неистовые руки, которые еще недавно утешали отца, потерявшего сына, впиваются в горло. Неимоверно сильные для старика пальцы разжимают сомкнутый рот и мрачная тень Северуса, который так и не смог его признать, вливают в глотку безвкусную сыворотку. Единственный сын. Он был его единственным сыном.
За что?
- Альбус Дамблдор, - с призрением выплевывает он и по телу разливается волна ненависти, заставляющая сопротивляться, но директор оказывается сильнее. Ему ведь положено, он ведь всегда таким был: вцепиться в тебя гиппогрифом и не отпустит, пока не вытрясет всю душу в поисках нужного только ему самому. Правда с болью срывается с его уст, а тело медленно ломает, возвращая в прежний вид -  нет.
Барти кусает губы и рычит, сопротивляясь натиску дознавателей. Фальшивый глаз давит, тело бьют волны дрожи, а он вспоминает, как впервые заговорил с Седриком в школе, подсказывая секрет дурацкого яйца. Память терзает его, воскрешая бледное лицо мальчишки, который смотрел на незнакомого подростка на диване их гостиной. Вы друг папы?
Это мой сын!
- Меня встретят в Азкабане как героя! - волшебник забивает последние гвозди в свой гроб, провожая Дамблдора презрительным взглядом. Ты ничего не заметил, старик, я провел тебя, я сделала это все прямо перед твоим носом. Тот фырчит, бросая на мальчишку разочарованный взгляд.
- Лично я не считаю тебя героем.
Я тоже. Крауч дергается исключительно из-за рефлексов и переводит взгляд на Северуса, который всё понимает. Это их прощание, Барти выбрал своё наказание и готов его понести. Это не они подписывают ему смертный приговор, нет. Он сам, он все делает сам. Это его расплата. Расплата за то, что не смог вывести Седрика из лабиринта, что из-за вонючего Поттера его друг теперь раздавлен горем. Краучу страшно, он не знает, как с этим жить. Как жить, когда закрывая глаза ты видишь полные слез, ставшие алыми, глаза Амоса. Когда в голове эхом раскатываются его стоны, когда ты помнишь, как он остервенело рвался к мертвому телу.
Я выполнил свои обязательства, мой Лорд. Моей наградой станет беспамятство. Я заслужил.
Холодные стены опустевшей школы разносят обезумевший смех человека, который смеется сквозь слезы. Его будут считать ненормальным, но Бартемиус Крауч младший им и был. Не столько длительное Империо сломило его дух, не столько злодияния, которые он вершил во имя своего Лорда, сколько ослепленная преданность желанию быть полезным и раскаянье за то, что он посмел положить на алтарь этого дела.
Я проиграл

+3

4

– Кто? – спрашивает эхо, ибо собеседник не видит, как двигаются губы Амоса. Он вообще не заметил ни одного движения со стороны седевшего в кресле мужчины, прежде не носившего трость и не закрывавшего глаз во время беседы.
Ему послышалось. Он устало выдыхает, отворачиваясь, потому что устал от бессмысленных надежд на то, что сможет продолжать существовать с прежней силой. В голове не осталось ничего, кроме коротких фрагментов, вывешенных на обозрение. Память подводит, но грани чужих тел выведены точно. Выборочное уничтожение прошлого идет в ногу со временем, которое не оставляет Диггори без борьбы: бороться за свою улыбку, забывая о смертях, которые его окружают; надрезать свое сердце, чтобы не вспоминать каждый раз погибших и ушедших. Опираясь на трость, он наклоняется как от боли в груди, сжимая край мантии.
Под личиной профессора защиты от темных искусств скрывался Барти Крауч-младший, как ты не понимаешь? – говорит Артур и встречает взгляд почти серых глаз, в которых хорошо заметна угроза.
Не понимаю, как ты можешь мне это говорить. Барти умер. Много лет назад. – То ли злость, то ли истерика заставляли голос дрожать, но Амос не мог что-то противопоставить наглости друга. Было больно из-за надежды, потому что он точно знал, что вернется во мрак правды. – И ты… Да как у тебя вообще язык поворачивается?!
Он кричит, но все еще смотрит в пол, сжимая пальцами трость и согнув спину. Перекошенные плечи еще раз доказывают, что он не вернет прошлое, как не вернет утраченную поддержку, утраченную веру во всякое будущее. Ему уже незачем просто о нем задумываться.
– Это так, Барти сбежал. Еще выясняется, как, но в Азкабане умер не он, Амос. Да очнись ты!
– Кто это может доказать? – огрызается, потому что все еще есть надежда. А лучше бы ее не было.
Гарри. Дамблдор. Макгонагалл. Снейп. Настоящий Аластор Грюм… Что ты собираешься делать?
Амос смотрит на него, как будто умоляет о помиловании, умоляет не убивать и прекратить пытки. Взгляд человека, у которого отобрали все, и снова он что-то теряет. Как будто был шанс что-то еще оставить за пределами смертной жизни.
Фадж натравил на него дементора, потому что он угрожал безопасности министра. Но профессор отогнала его, так что Крауч в Азкабане, – Артур тяжело вздыхает, разрываясь между сочувствием и ощущением справедливости – пожиратель поставил Гарри под угрозу, а о возрождении угрозы не стоило и говорить. – Но он молчит, в нем нет смысла. Поэтому его казнят. Амос!
Трость падает на пол и едва закатывается под стол, но Диггори, не обращая внимания на вскрик друга, поднимается со своего места и достает трость. Просто теперь все будет так, как об этом думал он прежде, ничего не изменится. Разве что у него будет шанс попрощаться.
***
А ведь каждая ступенька для арестанта – лишняя секунда жизни перед тем, как его приговорят к казни. Он не понимает значения этой вырубленной в скале лестницы до того момента, пока он не видит ее в последний раз. Поднимающийся следом за темными стражами и каменными аврорами посетитель не мог похвастаться знаниями о последней секунде жизни, хотя на волосок от гибели он был, когда-то он считал удары сердца для того, чтобы запомнить уходящие секунды, когда-то он жадно вдыхал воздух, который у него не забрали.
– Палочку, – ледяной голос проносится по лестнице июньской вьюгой, заставляя Амоса вздрогнуть и поднять глаза на аврора, стоящего на пару ступенек выше. Порывшись в складках мантии, Диггори протягивает мужчине старое произведение известного мастера, не сомневаясь в своих действиях. Дементор как будто хищно оглядывается, чувствуя слабину человека с редкими счастливыми воспоминаниями, которые с чавканьем поедали штыки катастроф.
Близко к нему не подходите, он может быть опасен. – За неимением мест для встреч с арестантами – обычно их никто не хочет видеть в мире живых и свободных – это мероприятие проходит все в той же клети, все в той же тюрьме, все в той же комнатке, вырубленной в скале, чтобы нагонять сумасшествие лишней грозой. Амос кивает, выдыхая облачко пара, и вжимает голову в плечи, пытаясь хоть как-то согреться. В центре моря холодно даже в середине лета. Прячет пальцы высохших рук в глубоких пустых карманах.
Дементоры сопровождают их мимо камер, что казались пустыми в полумраке, но со временем становилось понятно, что каждый желал оказаться поближе к окну, ведущему на волю. Нет ничего приятнее настоящего солнца. Даже факелы не заменят лучики тепла, пробивающиеся утром сквозь тучи.
Замок поддается – его повесели совсем недавно, и Амос может войти в полутьму. Только сейчас он понимает, что не знает, как объяснить свой визит, ради которого воспользовался старыми привилегиями, надавил на людей, которые смаргивали слезы при виде одинокого Диггори. Не знает, как начать разговор. Как ему реагировать на живого человека, которого давно похоронил. И похоронит еще раз. Он уже привык хоронить живых. Все в этой глубине повторяется.
Проходите, – подсказывает аврор, использующий дверь как опору для усталого тела. Амос видит, как проступаю морщины на лице с игрой света. Без света в камере все же спокойнее.
– Здравствуй, – хрипло говорит он. – Барти.

+2

5

В море соли и так до чёрта,
Морю не надо слёз

Некоторые считают, Бартемиусу не стоит говорить, что он прежде уже сидел в Азкабане. Три недели, три недели потребовалось его матери для того, чтобы найти способ вытащить сына из темницы, хотел он того или нет. Здесь обычно сидели не годами или днями, здесь просиживали жизни, а сколь долгими они были зависело лишь от божественного проведения, но это даже не важно, это не умаляет тех трех недель. Время в Азкабане было слишком относительным понятием: кто-то сходил с ума при одном только виде камеры, кто-то слишком долго находился под дементорским конвоем, теряя интерес ко всему, а кто-то был настолько пуст, что заключение уже ничем не могло ему навредить. Барти не помнил, что именно сломало его, но ясно знал, что это место было опасно для всех, к нему не стоило приближаться ближе, чем на пушечный выстрел. Тюрьма сжирала своих жертв без разбора, превращая в бледную траву, что ни разу не видела света, живя под гнетом камня - тюремщики и заключенные были перед лицом этой жестокости равны. И самое главное, отсюда нельзя было сбежать, нельзя укрыться. Абсидиановые стены уничтожали надежды, желания и свободу, превращая эти слова в насмешки, в тени. Не важно, сколько ты здесь просидел. Азкабан оставался в тебе навсегда, отправляя сердце смертоносной скверной.
Даже смерть не была спасением. Среди арестантов ходила легенда, что каждый умерший в камере оборачивался дементором и навеки вечные оставался за толстыми стенами, сдерживавшими натиск морских волн день ото дня. Узники тщетно пытались утолить жажду жизни и вернуть радость, которой их лишили, вместо этого сами отнимали бесценную драгоценность у вчерашних соседний. Они жрали чужие эмоции и воспоминания пока их жертвы не умирали, пополняя ряды призрачных тюремщиков. Вечная система контроля - создатели тюрьмы не были дураками и знали в пытках толк.
Бартемиус Крауч младший, и теперь единственный, сидел в углу и лениво слизывал соль с каменных стен. Коохотные кристаллы выжигали связки, лишая возможности долгих разговоров, они будили жажду, дополнительно истязая заключенного. Он упирался лбом в стену и не имел и малейшего желания поднять голову к узкому окну под потолком, очередной насмешке в адресс свободы. Ему хотелось вжаться в тень, хотелось в ней раствориться и забыться, но не получалось. От него все еще чего-то хотели, им для чего-то все еще нужен был его разум, разве не потому его оттащили от дементора, на которого юноша сам бросился? Они хотели, чтобы Барти говорил. Все и всегда от него что-то да хотели, а он никогда не оправдывал надежд и каждая его победа облачалась в мантию поражения.
Победителей не судят, в очередной раз повторял себе Крауч и был с этим целиком и полностью согласен. Только себя победителем он так и не считал, и не важно, что он там выкрикивал, в истеричным припадке. Лично я не считаю тебя героем. Я тоже. В его голове голос Дамблдора звучал еще более мерзко, чем на самом деле. Мужчина облизал губы, медленно закрывая глаза, и отвернул голову в сторону решетки, но никуда толком не смотрел.
Темнота слепила, темнота выжигала сознание. Раньше Барти ее боялся, постоянно зажигал лампу на ночь, опасался мыслей -  извечных спутников ночи, но теперь и они не могли задеть струн его обглоданной и изувеченной души. Волшебник пялился перед собой и думал, как умирала его мать, прокручивая их встречу раз за разом, убеждая себя в том, каким чудовищем на самом деле являлся. Оставить больную женщину в этой просоленной сырости, купившись на слова о любви. Мой мальчик, я хочу, чтобы ты жил, ты достоин лучшего, помни, мама любит тебя. Ее пальцы дрожат, превращаясь в сыновьи, бедная женщина целует свои собственные виски, пока становится им, а он - ей. Они прощаются.
Холод целует кости.
Барти медленно поднимает веки, но во мраке не видно живого блеска белков глаз, в темноте не различить ни лопнувших каппеляров, ни глубоких синяков под глазами. Он облизывает пересохшие губы и методично бьется виском о камень, сохраняя амплитуду волн. Где-то там, в мифическом мире под названием "воля", хищно кричат жирные чайки.
По коридору разносится глухой перестук - это новенькие пытаются донести вести. Они еще не смирились со своим одиночеством и пытаются делать вид, что все они единый живой механизм. Этот энтузиазм задохнется не сразу, ему нужно какое-то время, прежде чем осмелиться наложить на себя руки. Не азбука Морзо, это что-то другое. Костлявый стук восьмиста девяти рук. Язык Азкабана, им быстро проникаешься, если ценишь рассудок. Пленники возбужденны, многие из них впервые видят посетителя. Это дает некоторым надежду - для остальных же лишь подчеркивает обреченность.
Мой мальчик, это мой мальчик. Голос Амоса всегда в голове, он не отпускает волшебника ни на секунду, раз за разом вскрывая рану и щедро осыпая ее солью, поэтому тот не сразу понимает, что слышит его наяву, за пределами собственной черепной коробки. Смотритель что-то бурчит, затем повторяет настойчивее, а после и вовсе кричит. Мужчина едва заметно вздрагивает и бездумно смотрит в обжигающий глазные яблоки луч света, практически не щурясь. Открывает рот, но с минуту ничего не говорит, а потом криво улыбается.
- Здравствуй... Амос, - его имя всегда имело для Крауча слишком много значений, звучало особенно, не так, как другие. Так звучало имя матери, так звучало имя Софи, так сердце отзывалось на всех тех, кого волшебник смел любить и кого загубил. Если бы мог, Бартемиус сжал бы руки в кулаки, но тюремная роба, больше подходящая под описание смирительной рубашки, не позволяет. Ремни туго сжимают грудь, плечи уже давно онемели и вряд ли захотят слушаться, а кровь из кистей давно ушла, впиваясь в нутро острой болью сотни игл. Мужчина вновь бросает голову к стене, не в силах сдержать бега слез, - ко мне нельзя посетителей, я очень и очень опасный преступник, - говорит он на манер умалишенного ребенка, бездумно повторяющего слова взрослых и на лице Барти отражается гримаса апатичного безумия, - я пытал Долгопупсов, свел их с ума, я помог Лорду воскреснуть! Ко мне нельзя посетителям, я очень и очень опасен. Последний мой посетитель подох в тюремной камере вместо меня, товарищ Аврор, уведите его отсюда.
Голос хрипит, голос скребется, как металическая губка о стекло. Щеки волшебника блестят от слез и он бросает косой взгляд на Диггори, ради которого и разыгрывает этот омерзительный спектакль. Пусть он уйдет, пусть он оставит его одного, пусть запомнит молодым и веселым парнем, а не этим оплавленным оловянным солдатиком, искареженным зубьями жизни. 
- Уходи. Отцы не приходят навещать убийц своих сыновей. Пожалуйста.

+2

6

Только через секунду, медленно моргнув, Амос переводит взгляд с аврора на пленника вечной тюрьмы в робе с завязанными руками. Бледного, выжатого, до последней косточки съеденного черной магией изнутри. Вылизанного тьмой снаружи. Насильно поднятого из могилы как по приказу, и Диггори все больше верил в то, что когда-то Барти все же был похоронен под холодной островной землей, облитой морской солью. Слезами. Если кто-то по нему плакал. Если были еще люди в мире, которые знали его, знали как Барти, а не как Крауча-младшего, и запомнили таким, несмотря на громкое происшествие в зале заседания. Иголка, которой стала его личность после раскрытия всех преступлений, могла стать отражением в кривом зеркале, но не… Но не тем юношей, которого Амос защищал как родного сына и даже, наверное, пытался воспитывать.
Голос слишком взрослый по тембру, но по-детски прыгающий, ненормальный. Сейчас Барти столько же, сколько было Амосу при их знакомстве. Диггори опускает голову, все еще грея руки в карманах мантии, но прислушивается к резким словам заключенного, повторяющего слова старшего аврора, и Артура, и Людо, и вообще многих, кого он повстречал по дороге в жутчайшее из мест магического мира, где даже стены вырезали из души веру в будущее. Что ж, Амос просто создан для них.
– Прекрати нести чушь, – цедит сквозь зубы мужчина, проходя внутрь камеры – все же осмеливаясь пройти ближе, чтобы не говорить с острым профилем Крауча, а столкнуться с ним лицом к лицу. При взгляде сверху вниз Амос чувствует себя некомфортно – он кажется себе такой же вороной в черных перьях мантии, как и остальные министерские служаки, не решившиеся взглянуть в глаза приговоренного ими к смерти.
Казалось, должно быть больнее. Он, приоткрыв рот от недостатка воздуха, разглядывает силуэт, ищет взглядом потускневших до стороннего равнодушия глаз какие-то знакомые черты. Находит. И вот это уже боль.
Я. Не. Знаю. Кто. Убил. Моего. Сына. Это несчастный случай во время Турнира, такое случается. И его имя в кубок положил не ты. – Механически. По слогам, чтобы дать понять, что он все знает. Со скрежетом заржавевших деталей, простоявших под дождем похорон дольше положенного. Пережить родителей – ладно. Пережить младших братьев – переживешь. Пережить сына – упади и попробуй подняться без рук, оторванных тягой времени. Центрифуга слишком сильна.
Если бы мне нужно было знать, зачем, я бы не пришел, Барти. Я скучал по тебе. – Смотрит на окно, как будто говорит что-то слишком личное, чтобы смотреть в глаза собеседнику. Ему нечего терять, точно. Побудем немного честными перед людьми, которых видишь в последний раз. Ведь не всякому дается шанс понять, что он видит друга – прямо сейчас, вот в эту секунду, до следующего «прощай» – в последний раз. Хоть какой-то подарок от судьбы вместе с промороженным дементорами аврора, которому решительно все равно на прихоти выскочек из министерства.
– Ты можешь перегрызть мне шею, опасный преступник. Срок не увеличат, а мне давно пора укоротить жизнь. Когда больше знакомых на том свете, на этом становится скучно.
Он закрывает лицо рукой и смеется как человек, которой только что понял старую шутку, которую все знают.
– Мерлин, я иронизирую в такой момент. Ты должен мне перегрызть шею, иначе я сведу со свету еще нескольких невинных жертв. – В голосе проскальзывают слезы, но даже глаза не краснеют. Подрагивающие слова как истерика. В любую секунду. Паническая атака. Или нет, поздно, ему не угрожает опасность, ему никто не может угрожать. Камикадзе, которому предлагают следующий вылет, вместо сегодняшнего, потому что кораблей меньше, чем самолетов. Какая глупость, как все глупо, когда можно было выплеснуть горечь по Седрику, горечь по пережитому однажды горю утраты на действительно виновного во всем человека. Амос не мог. Он видел в сумасшедшем, который с детской жестокостью говорил об убийствах и пытках, того самого мальчика, которому мог бы доверить свою жизнь. Но оба они друг другу не смогли доверить тайну, потому что это опасно.
Опаснее смерти, надо подумать. Опаснее гибели родных людей. Опаснее гибели души, которую заберут, оставив жуткое живое тело на откуп назойливой мошкаре из фанатиков преступлений. Давайте, жуйте живую плоть, хозяин не против, хозяину все равно, хозяин заперт внутри другого полумертвого существа, которое громко причмокивая, смакует его болью. Как и вы.

+2

7

Свет таинственной зари,
Муки успокой в груди.
Засыпай страсть, засыпай!
Потерпи, подходит срок:
Боль уйдет водой в песок.
Засыпай...

- ария Воланда

- Этому человеку нельзя здесь оставаться! - со всей силы кричит он аврору, разрывая горло просоленными словами и оставаясь при том неподвижным, но мужчине, в сущности, нет никакого дела до происходящего. Отчаянная горечь проступает вместе с пеной в уголках рта: импульсивный выпад, попытка уберечь, оградить от разочарования, но только кого из них? Амоса? Но это лицемерно, после того, как он порушил его крохотный счастливый мир. Себя? Но это трусливо, после того, что он сотворил. Волшебник с силой сумасшедшего ударяет себя виском о стену, но организм ослаб и давно не ел, он не может навредить себе больше, чем уже это сделал. Он не может навредить уже никому - выскребенный из ракушки моллюск способен разве что сохнуть на солнце. На языке прорастает привкус тошноты, а камера плывет, как узор калейдоскопа, собирая из осколков иллюзорную картинку лишь для того, чтобы с новым оборотом разбить её на кусочки, рождая новый обман. Это быстро проходит. Всё в этой жизни проходит слишком быстро, пока ты не задумываешься о том, как много уже прошел, как короток отведенный тебе срок и какую часть его ты уже успел растратить. Здесь, за вековыми стенами из черного камня, страданий и молитв, учишься быстро сознавать свою ничтожность в сравнении с миром. Все тщетно.
Всё тщетно и Барти безвольно обмякает, готовый разве что хныкать от обиды, словно маленький ребенок, впервые столкнувшийся с собственным бессилием и несправедливостью. С поджатых губ срывается стон, будто протяжное завывание избитого пса, а в коридоре вновь идет перекличка. Дорак- Алексу: посетитель терзает пленника, дознавателя видимо вызвали. Алекс-Дораку: ничего, пусть себе треплются. Апатия тенью скользит сквозь мокрые ресницы иссушая слезы. Здесь так много соли, непростительно много. Её хватило бы сожрать целый океан ярких красок и  чувств - единственно значимых сокровищ глупого сердца. Единственного, что останется с тобой, встав на порог последнего вздоха.
– Мерлин, я иронизирую в такой момент. Ты должен мне перегрызть шею, иначе я сведу со свету еще нескольких невинных жертв.
Барти уже никогда не узнает почему, но в тот миг так и не смог удержать смеха. Странного, давно им позабытого, глупого смеха. Плечи волшебника затряслись, подчиняясь волне ощущения, и он сгорбился. Жалостливые попытки приподняться, скользя босыми, грязными стопами по гладкому, стертому десятком чужих ног, камню пола не увенчались успехом и Крауч шлепнулся обратно. Слезы душили солью, сжирая слова, но в них особо не было толку - никто и никогда не сможет сочинить то, что опишет этот безысходный жизненный фарс так ясно, как это делают сейчас их взгляды. Смеяться сквозь слезы, молчать, когда слов ураган и говорить без устали в миг, когда стоит приберечь тишину. В этом и была их странная, глупая жизнь, имевшая свою персональную бесценность. Выброшенная на откуп семи ветрам посреди пустыни. Слёзы когда-нибудь кончатся, ведь израненная душа не может мучатся вечно. Останется соль и досужий пересказ событий, чужой разговор о их жизни, смолотый и приправленный авторским мнением. В конечном итоге жизнь представляется книгой, но стоит держать в голове мысль, что главный герой приписан не тебе.
Оставляя тщетные попытки придать себе хоть немножко презентабельный вид, Барти наклоняться голову назад, постукивая темечком по стене и смех, похожий на шелест омертвевший листвы, пока еще не сорванной с ветки, замирает. Юноша открывает рот и хмурит брови, пытаясь выловить лицо бывшего начальника, единственно настоящего друга, в пятне лунного света.
- Ты знаешь... - растягивает он болезненный шепот, но в голосе нет и тени безумия, которое ему приписывали, которое сотрясало камеру еще совсем недавно. В голосе босыми ногами по холдному полу скользят обида и смирение и путь их устремялется к двери, за которой прячется очередная насмешка судьбы. О, эта дама любила смеяться над ними, - Мой отец отказался от меня, стоило только Каркарову выдать на суде имя, в обмен на свою душонку. Он...
Юноша запнулся, горько усмехнувшись нелепой шутке, понять которую пока мог только он. Исхудавший мальчик, названный Пожирателем, сглатывает горький ком и поджимает губы прежде чем продолжить. Густые брови жмутся вниз, оставляя наверху возмущенные хвостики. Все именно так, иначе быть не могло. Крауч не был удивлен произошедшим, он даже не сомневался, что всё случиться именно так:
- Он отказался от меня, испугался за свою репутацию и белоснежный воротничок да манжеты. А ты - но вот что судя по всему действительно поражает сознание юноши, как гром, среди ясного неба. Голос дрожит, как случайно задетая струна. Вечно, я хочу, что бы струна звенела вечно! Узник дергает плечами, словно по телу его проскользнул проворный низзл, шмыгнув за шиворот. Виновато улыбается и закатывает глаза, будто у него совсем нету сил. Их и правда нет, но Барти не посмеет этого показать человеку, которому досталось многим больше, чем ему. Ему то, что? Он умрет на рассвете, а может чуть позже. Все наконец-то закончится, для него последняя страница книги вот-вот станет перевернутой,  главный герой пойдет дальше, влекомый жаром нового сражения, в то время как Крауч младший останется позади, безвольной тенью собственных ошибок. А Амосу еще нужно будет с этим жить. И шепот снова скрежет, словно касание ветки по стеклу. Там, на улице, откуда она родом, лупит дождь и ветер пробирает до костей, и лишь за стеклом горит свеча. Лишь за стеклом тепло и сухо. Лишь там они одни.
- Ты же приходишь прощаться и шутишь невпопад. Что ты за человек, Амос? Исключительный человек.
Барти Крауч тоже был таким. Исключительным. И его быстро исключили из пестрого каравана жизни, одев в железную маску и бросив у сточной канавы по колено в иле, по колено в блевотине. Он сам себя исключил, поддаваясь лживым словам и пути наименьшего сопротивления. Для Диггори подобной участи волшебник не хотел. Он был готов убить за то, чтобы друг избежал этого ужаса. Он и убил, осознанно или нет, но убил. Как показала жизнь - не того. И последняя опора рухнула, оставив мужчину живым под завалом. Но он еще может выбраться.
Человек, пытавший Лонгботтомов, закусывает язык, ноющий от просоленных язв, и приступает к тому, что мог бы назвать покаянием. Они хотели от него признания, вот как? Прости, вселенная, твои дети не оправдывают твоих надежд. Будет тебе признание, но не его ты хотела услышать.
- Я не хочу с тобой прощаться... Ты... - слова даются с большим трудом, волшебник отрывает их от сердца и тело вновь трясет, на этот раз мелкой дрожью, но он находит в себе силы ускорить бег, - Ты ведь слышал, что Барти Крауч младший умер тогда, в восемьдесят первом, да? Выкормыш голубых кровей не выдержал трех недель в Азкабане и помер. Ничтожная, оборванная жизнь...
Осечка. Громкий щелчок. Он открывает полные слёз глаза и смотрит на на Диггори с мольбой. Впервые за долгое время во взгляде его плещется надежда и просьба от чистого сердца. Острое лицо юноши обретает, на удивление, мягкие черты.
- Со мной тогда многие простились. Давай, давай признаем за истину, что я умер тогда, что я призрак той камеры. Ты говоришь, на той стороне у тебя много друзей? Представь...- отчаянный рывок вперед дает узнику шанс прижаться щекой к колену друга. Он ластиться, будто пёс, столетиями не видевший хозяина, не верящий щедрой радости встречи, - Представь, что мы оба там, давай поговорим. Я не хочу прощаться, Амос. С любимыми не прощаются, ты... Ты будешь вечно в моей голове, всегда. Я не хочу с тобой прощаться, будь милосерден. Давай поговорим, Амос, я хочу унести с собой память о твоём тепле. Пожалуйста, Амос. Прости меня, поговори со мной, не прощайся. Я заклинаю тебя, я молю: только пару фраз, больше я не смею.
Ему хочется прижаться к его щеке, хочется вернуться в прошлое, хотя бы на мгновение, заглянуть за точку невозврата. Память - искусный палач - воскрешает воспоминания о том, как пахли его волосы, как хотелось задержаться в плену их кудрей и увидеть на лице улыбку, У Барти осталось последнее сокровище: чувства. Он так страстно жаждет отдать их Амосу, наполнить ими опустевшее сердце и оставить себя пустым. Он хочет дать ему хоть что-то, оставив себе последнее воспоминание.
- Отойди от него
Молю!

+2

8

Из одного будто выходят эмоции, перетекая истерией в чужое тело. Амос видит за резкими движениями, роняющими на лицо черные – от грязи ли или они всегда такими в действительности были – волосы, глаза, тонкие изменения в мимике с наморщенным лбом и дернувшимися уголками губ, что скорее дрожали от напряжения, трясущего все тело. Слабое. Оба надломлены, распробованы и оставлены костями в грязной урне. Один стоит напротив другого: близкий к старику мужчина с неспокойной жизнью, отложившейся в морщинах, в пальцах, в уголках глаз, но искусно спрятанной; и мужчина, вытравливающий из себя юношество, не имевший времени вырасти и смешавший в себе так много, что не хватило ничего для понимания секунд, минут, часов до конца. Или хватало сполна, с излишком, выплеснувшимся на белую скатерть кровавыми пятнами.
«Говори как прежде», – хочет сказать Амос, вытягивающий из звуков знакомые интонации, врывавшиеся прежде в голову сквозь рабочий механизм и легкое облако хмеля, от которых он так легко отмахивался, не сохраняя на слуху… И нет, он помнил, спасибо жестокой памяти за столь сладкий дар, он поднимал из глубин прошлого все, что хотел, но что-то плавало на поверхности,  что-то «забывалось». Голос, жесты – тяжелым выдохом он воскрешал. Но Барти словно искусная работа зельевара, обманка, подсунутая безутешному отцу, видевшему смерть, что не может опровергнуть никто из живых. И сидящей на холодном камне пленник столь реален, столь непостоянен – имеет ли Диггори право коснуться его? Принять туман морока за надломленное тело. Ему претит лишь смотреть на Барти как на старого волка в зоопарке, за рвом с водой и сеткой. Сочувствовать, держа руки в карманах и думая о завтрашнем дне.
Казалось, на рассвете что-то должно рухнуть, обрушив все. Мигом. В дребезги. Нет, без остатка, чтобы даже нечего было видеть перед глазами. Амос дрожит от своего короткого взгляда в будущее, ежится, сглатывает неприятное, липкое, страшное. Почему?!
Барти кончает с препирательством, кончает и с упрямством, со смехом, прокатившемся по всей сеточке нервов в руках и шее до поднявшихся от страха за будущее волос на затылке. С тишиной приходит короткое «Ах будущее, так оно все же будет». Как стоять на склоне горы, когда огонь выжигает мир. А ты последняя его жертва, и кто знает, сколько ему до тебя. Часы были первыми.
Я знаю, Барти, – не стараясь говорить ровно. – Я знаю.
И Амос был немало сумасшедшим, не верящим в то, что нельзя свернуть с кривой дорожки, что каждое сердце забьется, если его попросить. Попросить, а не бросить о скалы, как хищные птицы сбрасывают черепа, чтобы высосать из кости немного мозга. Диггори был бессилен в тот миг, когда вершились судьбы. Как он корит себя до сих пор, он слишком плохо пытался, не порвал зубами глотку Краучу, оставив лишь на его лице позорный синяк и разругавшись с руководством отдела, уйдя с должности. Кого это взволновало? Мир не изменился. Он так много мог сделать, ведь тогда были силы, были возможности, которых он не понимал. Не прошло и месяца. Не понадобилось и трети того.
Человек корит себя, строит планы, которые должны были быть воплощены в жизнь в прошлом, а не сейчас, как будто убитых можно будет вернуть, хотя бы в голове. Сейчас… Газеты уже готовят чернила для колдографий и заголовка о смертной казни.
Кажется, что им обоим одинаково холодно. Кажется. Амос одет по-осеннему тепло, а Барти не держит в себе и капли солнечного тепла. Не после глубокой ночи посреди моря. Глаза скользят по соскальзывающим ногам, как скользит чуть заметная слеза мимо уголка рта, до самого подбородка и падает на воротник.
Шепот, различимый ими. Амосу страшно. Непонятно, за что. За кого. Не надо, пожалуйста, это снова прощание. Это прощание даже в темных пропастях, где должны быть карамельные глаза, теплые и детские. Теплые и детские. Они давно не ребячатся, а шутки, знакомые лишь голосам, звучащим  в камере, раздирают гортань.
– Это лучше, чем в прошлый раз, – в улыбке сдавливая губы, чтобы не говорить слишком много и слишком глупо, а еще слишком больно. Мысль не столь остра, сколь остры произнесенные тобой же слова. – Даже сказать тебе ничего не смог. Ни-че-го.
Как будто это должно быть смешно, тому, кто смотрит прямо в глаза, запутанный в оковах и в своих поступках. Нельзя! Блок памяти не допускает мысли о грехах Барти. Не допускает в голову жестоких отталкивающих слов, сказанных минуту назад, чтобы выгнать навязчивого… слушателя.
– Не призрак! – рявкает. Он-то знает, как выглядят настоящие призраки. Не те отражения тумана, что наполняют старые здания, а те, что не дают спать, приходят, говорят, что по ним не надо плакать, на том свете они по колено в воде. Они утонут в слезах. Барти приходил призраком злости, обезоруживая в кошмаре слабого перед собственным ничтожным существом Диггори. Ни-че-го. Не сделал.
Слишком сильным для слабого тела рывком Барти оказывается у ног. Амосу не хватает страха за собственную жизнь, чтобы отшатнуться, позвать аврора, крикнуть. Ему хватает желания узнать, что человек перед ним живой, что плоть не туман, а жизнь в камере не одна. И когда он видит, чувствует пленника, руки застывают в воздухе в нескольких сантиметрах от чужих волос. Не решается. Навалилось слишком много: безграничные слова «всегда», «вечно» и человек, который действительно жив. Удивление на лице сменяется беспомощностью, растягивая на коже дорожки слез. В колени ударяет волна, нет, они сами подгибаются, чтобы пальцы преодолели эти несчастные дюймы, погладив запутанные грязные волосы. И снова. Не призрак. Не труп. Живее многих живых. Разве что, кровью на руках.
Он знает, что это может обернуться допросом да и простыми толками, вопросами, но все равно, как становится безразлично перед мощью океана и бессмертием звездного неба. Как беспомощно перед восставшим солнцем.
Из них двоих согреть может только тот, чьи руки свободны. И он обнимает плечи, сжимает их, как будто все еще не верит в существо, что перед ним молит и просит голосом Барти. Оборотень или приведение. Обман, ложь.
– Отойди от него!
Только посмей. – Угрожает волшебник дернувшемуся аврору. Что может выдвинуть против почти старик, никогда не воевавший на равных с бойцами, тому, кто учился ловить и обезвреживать? О, защищая плечом от взгляда охранника голову пленника, брошенный на край мог многое. В его голосе было даже больше. – Что ты сделаешь? Я поставил подписи.
Клетка вокруг малого мира камеры захлопнулась, хотя дверца все еще распахнута. Амос дышит ртом, как будто выдавил из себя все силы на невидимый удар, но что это перед смертью?
– Не смей просить прощения. Ты не виноват, ты не можешь быть виноват, – шепчет, уткнувшись лицом в макушку и чувствуя под ногами холодный пол. А Барти на нем сидит. Аккуратно снимает с себя осеннюю мантию, оборачивает ею пленника. Последнее тепло в кольце рук, да что угодно. Если бы можно было, как при смертельной болезни, он бы дал шанс прожить ту жизнь, какую не видел Барти. С любящим отцом, с любящей семьей. Амос бы его опекал, не говорил бы о прошлом, чтобы оно забылось. Чтобы за столом был ужин, а еще рассказы о рабочем дне, чтобы обо всем на свете знала кухня. Чтобы не дементор забирал душу, а Бог.
– Ты живой, ты теплый, я-то знаю, какие трупы. Ты не призрак, я видел твой призрак, я просил у него прощения, а он говорил, что все могло быть иначе. Если только быть осмотрительнее. Все перевернулось за два года, не ты в этом виноват. Нельзя винить человека под гнетом обстоятельств. Ты бы повернул, я уверен, повернул бы назад, если бы… – он не может говорить от того, какой болью давить каждая слеза. Как перебивает голос всхлип. Как невнимательно он говорит о прошлом, вспарывая хирургические нити времени на душе.
– Но ты прямо сейчас, ты же живой. И говоришь как Барти из прошлого. Сколько лет прошло? Что ты заберешь с собой? Что ты оставишь мне?
Вопрос, который он хотел произносить, дрожа и перебивая слоги неровными вздохами. Не проси, не проси у него ничего, потому что он уже дал тебе шанс взять то, что Барти мог отдать. Не больше и не меньше. Его преданность, его чистый взгляд. Его любовь, для которой не нужно верное обозначение. Ты все знаешь, ты можешь это понять, потому что имел время все разложить по полочкам здравого смысла. Хотя и тот уж рухнул.
– Нет, нет, нет. Тепла достаточно. Не представляешь, каково это, снова чувствовать тепло, которое казалось бы похоронил. Я никогда не поверю, что когда-то уже подобное было. Ты же… похоронен. И здесь.

+2

9

- Себя, - слова, прежде захлебывающиеся слезами, даются на удивление легко. Барти замирает, оставляя рот приоткрытым, плечи медленно поднимаются вверх и так же медленно опускается вниз. Это так просто, на самом деле, это безумно просто и от того кажется чем-то катастрофически непостижимым. Себя, можно оставить себя, разве этого мало? Разве есть у нас хоть что-то ценное, кроме памяти? Сколько люди не кричали бы о том, что важен лишь миг настоящего, но это фактически вранье. Настоящее вершит историю, оно ускользает сквозь костлявые пальцы со сбитыми в кровь костяшками и изломанными ногтями, венчающимися землистыми полумесяцами, перетекает в прошлое, оставаясь на полке памяти пыльными пузырьком драгоценного зелья, вина из одуванчика. Когда-нибудь ты откупоришь его, в час, когда настоящее покажется излишне тоскливым и оно вольется в твою жизнь ежевичным соком: недостаточно изысканным, отдающим уксусом и горечью о не достигнутой идеальности, но при этом настолько тёплым, настолько радостным. На щеках заиграет стыдливый румянец, губы подернет глупой улыбкой, свойственной ностальгии и ты закупоришь бутыль, оставляя пригубленный отвар для худших или лучших времен. Быть может ты и не захочешь больше открывать эту склянку, но каждый раз пробегая сквозь коридор сознание, боковым зрением ты увидишь, как сияет томящаяся жижа. Ты вспомнишь. Вскользь, касаясь верхушки, баламутя воду. Но вспомнишь. И в глупом сердце пережмет какой-то клапан, замрет дыхание и потом всё снова побежит, полетит, поплывёт, подчиняясь привычному ритму. Но на сердце останется этот "ежевичный" рубец. Приятный, родной, тот, который возможно разделить лишь с памятью и тем другим человеком, что носит в себе зеркальный отсвет ранения.
Барти лишат и этого. Но разве это повод забирать такое сокровище у Диггори? Мальчишка поджимает губы - эмоции возвращаются и вместе с ними на их скромный соляной чай заглядывает страх. Он боится умирать, по-настоящему боится. Вот сейчас, именно с этого момента, когда щека крадёт чужое тепло, когда он кожей впитывает его дрожь и биение сердца. Теперь Крауч боится. Боится уйти, оставив Амоса наедине со всем этим. С просоленным, выстуженным миром, который он так инфантильно разрушил, гонясь за ложными богами. Так хочется прижаться ближе, но куда уж ближе? Только если врасти в кожу, пробить ребра и легкие, вплетаясь в узор артерий и вен. Он хочет остаться в его сердце, он до тремора боится уйти на рассвете в ничто.
Минуту назад он этого хотел.
Секунду назад он не помнил, что значит "тепло".
- Это так смешно, Амос...я хочу оставить тебе себя. Я хочу обернуться псом и стеречь твой сон, хочу обернуть тебя мантией и сказать, что всё будет хорошо. Я... хочу отдать всё, что имею, но... но у меня ведь ничего нет. Я ведь всё разрушил, только вот память. Я, я, я, - он усмехается, щуря глаза и проглатывая истерику да слёзы, - сплошное я. Каков эгоист, ты послушай только!
Крохотный мирок, который создал Диггори, обернув его своей мантией, теплом и запахом застилает пелена мутной жижи позора, отчаяния и души. Души, души, душ всё это, Барти Крауч - этому миру достаточно слёз. Мир обращается пеплом.
Пеплом и кромешной тьмой, в монохроме которой, даже если захочешь, не сможешь выцепить яркого пятна, заветной соломинки, в которой заключены и спасение и погибель. Вот сознание подменяет картинку: они в середине пепелища на заснеженном поле. Шум прибоя оборачивается шелестом вороньих крыльев, пронизывающий холод метелью впивается в кожу. Их двое всего. В эпицентре горя, на углях старой радости, пытаясь высечь крохотную искру. Зажечь последнюю спичку у Христа на ёлке.
Но коробок пуст.
Есть только они - протертая, размякшая боковина и сломанная зубочистка. Этого достаточно.
Юноша зарывается в червонные кудри, проряженные серебром возраста, жадно вдыхает его запах, стараясь напоследок вдохнуть полной грудью. Зачерпывая так много воздуха, что легкие вот-вот разорвет от такой радости, сердце, того и гляди, не выдержит и остановится, но такой смерть к волшебнику не придет. Он будет выдыхать его по капле, надеясь, что беспамятство наступит раньше, чем закончится кислород.
- Не сиди на холодном, Амос, - шепчет он на ухо и улыбается мягко, оставляя всю нежность, что когда-то постеснялся отдать. Губы его практически касаются жесткой щетины, оставляя на коже прикосновение ветра. И он осторожно, робко, со всем трепетом и любовью, целует его в щеку, срывая обертку с последнего подарка, что позволила ему жизнь. На Рождество и Новый год, на Хануку и День Благодарения. На День Рождения и Выпускной. Он дарит себя. Дарит, как умеет, как только может. И опускает голову на его плечо, - это вредно. Обещай мне, что не постареешь, идет? Я хочу... Я хочу увидеть таким же, когда мы встретимся снова. Мы обязательно встретимся, слышишь меня? Я обещаю тебе. Возьми себе только мои воспоминания, я так боюсь их растерять. Возьми их себе все и я обещаю - мы обязательно встретимся, Амос.
Даже если во сне.

+3

10


Он не мог поверить в тепло, что нарастало в маленьком шатре из поношенной мантии и двух людей, что с каждой секундой отходили от камней и прорезавшегося багрового цвета в небе за окном. До них ему еще долго опускаться острой гильотиной, чтобы разбить в небесную кровь черепа, размазать по темнице любящий сгусток, что не «остается» от чего-то прежнего, а существует все еще, с прежней силой и прежним желанием существовать.
Амос плохо слышит из-за бешенной мысли и желания говорить, если бы не пересохло во рту. Он перекладывает свой подбородок на плечо Барти, почти прислоняясь ухом к его движущимся в потоке слов губам, чтобы слышать. Слышать, как раскалывается сердце, прежде возвысившееся над миром в том чувстве, которого прежде не было, не существовало. Да что могли знать люди о том, что знали они оба? Что мог знать прежде Амос о том, что испытывал сейчас, сжимая в объятиях острые плечи и цепляясь пальцами за выступающие под тканью ребра? Не чувство потери, не чувство избытка. Внутри набиралось что-то вместе с шепотом и дыханием, легким прикосновением чужих губ, после которого легко вздрагиваешь. Хрупкий резервуар с тонкими стеночками и прозрачным дном, нагревающимся с каждой секундой. Гильотина ослепила сторожа, когда Амос отстранился, чтобы молящимся взглядом заглянуть в карамельные глаза, пускай мрак пожирал их свет. Он знает, что в каждой крапинке живет искра от домашней свечи с текучим воском.
Но глаза сонно закрываются, когда Диггори обнимает лицо ладонями и вытирает скатившуюся слезу большим пальцем. Он помнит. Он помнит юношу на кладбище, который попросил его подождать, чтобы снова начать жить. Амос ждал и жил. Он помнит того, кто рос и набирался сил для полета. Проглатывая слезы, он знает, что укладывает на свое плечо того же человека, убаюкивая его в объятиях и теплой мантии.
– Конечно, Барти. Ты же знаешь, что добрые мысли – лучшая панацея от старения. Мы с тобой, может, и сидим в самом мрачном месте на земле, может, здесь живут самые сильные существа, пожирающие воспоминания, но тебя они у меня не заберут. – Он горько усмехается и целует спутанные волосы. – И знаешь, – ты же так умен – мы увидимся там, где никогда не были. Никаких медведей и почты, правда. Я найду для тебя такое место, в котором нас никто не достанет.
Одной рукой разглаживая пряди и пропуская сквозь пальцы потемневшие волны волос, Амос другой убирает их со лба, как будто это мешает Барти видеть опускающийся занавес утра. Как будто им прежде холод мешал согревать друг друга. Как будто прежде у Диггори не было повода заботливо укрыть его от мира. Мир и будущее остались на лестнице, забытые в первую очередь тем, кто обещался все помнить. Зато он помнил, что хотел упасть в ноги Барти, как тот сделал прежде, вывалять свою мантию в грязи, миллион раз попросить прощения и потребовать, чтобы пленник никогда его не прощал. В каком-то хмельном проклятье он прежде видел, как хватается за костлявые щиколотки Крауча, чтобы тот ни в коем случае его не прогонял, не выбрасывал навстречу миру, которому все равно до терзаний согретого на обочине солнцем бродяги.
Но Амос сидит на полу, поджав ноги, чтобы Барти было удобно лежать, прижимает того к себе, рассказывая о том, что ждет его, когда он проснется. Он ведь так устал. Он так много отдал, лишь сбросив все маски только для одного посетителя.
– Достаточно высоко, чтобы не думать о камнях под ногами. И тучи, тучи дождя останутся там же. Ты загоришь, это полезно, если не переборщить. Есть можно прямо над этими тучами, глядя, как зеленеют деревья с каждой каплей. – На Амоса упал утренний лучик, но тот лишь сильнее согнулся над спящим. – Мы сможем говорить так долго, как только захотим. Пока не устанем от бесконечно болтовни. Никаких расписаний и дорог домой, куда надо будет вернуться.
Прижимается лбом ко лбу, закрывая глаза. Его мысли разбивались вдребезги о воздух: внутри они были легкими волнами, но низкий голос выбивал из них все, чем наделял их Диггори. Но он старался. Он так старался, чтобы Барти услышал его правильно, чтобы даже случайно не воспринял дрожащий голос за фальшь. Амос никогда не будет ему врать. Амос никогда ему и не врал, лишь неудачно подбирал слова для… Не уберег своими аккуратными выписками из словаря синонимов.
– Это будет такое «нигде», со всеми крестиками на карте и координатами. Мы будем «никем» со всем прошлым и настоящим. Постой, будущее? Барти, что ты, его нет. Мы прямо сейчас и никогда более. – Он разговаривал и слышал ответы, хотя на частотах голоса были лишь его волны. Лишь его.
– Ты только должен немного подождать, помнишь? – Едва кивает, роняя на чужие щеки свои непрошенные слезы, оставшиеся на скулах. – Поспи и наберись сил. Когда ты проснешься, ты не будешь один. Я буду рядом с твоим именем, если ты его забудешь.  Напомню тебе все дни в календаре и расскажу обо всем, что ты попросишь. Я не отпущу тебя из своих рук и буду также рассказывать тебе о завтрашнем дне, который совсем близко.
– Я надеюсь, ты меня слышишь. – Скорее не произносит, а думает мужчина, про себя молясь чему-то несуществующему. Небу, что опускает свет на его закрытые глаза. Пальцами, что заледенело вмерзли в одежду и чужое тело, не ощущая, что могут причинить боль. Богу, которого отправляет к праотцам, потому что пока бьется сердце у его легких, пока он чувствует чужое дыхание на своей коже, пока он может… Тихий смех разливается вместе с кровью рассвета после выпада гильотины по камням. Никаких «если», вам был поставлен шах и мат, судьба. Амос крепче прижимает к себе Барти, когда кладет голову ему на макушку, смело глядя в яркий луч, что пронзает острой пикой голубые глаза. Никаких условий.
Они  – Барти и он – уже бессмертны.

+2


Вы здесь » The last spell » Завершенные эпизоды » [Future] По колючему терновнику они ходили


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC